И восстанет яркое солнце

И восстанет яркое солнце, окропленное молитвами священной столицы. И все, что было мило людям, станет обагрено кровью.

Он идет под лязг то ли доспехов, то ли челюстей взбесившейся толпы. Они машут, сливаясь в пестрый платок тел и тряпья. В их глазах горит азарт, прожигающий все пыльное поле, на песке которого еще остались пятна крови. Мальчишкой ему казалось, что они въедаются в грязь навсегда, и их уже никогда не смоют дожди и ураганы. Он идет, чувствуя, как по шее стекает пот, но не боится. Жара настигает, как хищная птица, обрушившаяся кипой перьев и ворохом пламени. Пар вздымается перед глазами, заслоняя противника, за спиной которого внезапно восстал вражеский город, чужая религия, незнакомые люди. Он знал, что так и нужно, нужно считать, что тот, другой — чужой, иначе ты сам окажешься погребен в этой земле. Они прошлись по кругу, спинами ощущая, как вибрирует рычание людей, пришедших сюда в поисках хлеба и зрелищ. Его дыхание учащено, он чувствует внезапное ослабление в плечах и спине. Руки опускаются, уже не могут поднять тяжесть, но он все же достает меч, больно отразившийся на солнце. Кто этот человек напротив него? Мысли бегут бешеной вереницей, спотыкаются, падают, останавливаются у чего-то темного, запредельного, страшного. Смерть. Он несет в себе смерть, и пока его алый плащ колышется на ветру, люди верят, что он — герой. Герой, который убьет чужака, герой, который мечом вырежет славное окончание для этой Победы. Он кидается к другому рыцарю, готовый сбить его с ног, и в мгновение видит, как человек перед ним отшатывается, но затем все же выставляет вперед жалкую руку в смятой рукавице. Как чужак смял ее? Меч обрушивается с чудовищной силой, сгибая уже пострадавший металл, и сквозь чужой вой он слышит тихий, болезненный стон. Толпа еще беснуется, а человек напротив него поднимает оружие, но не пытается напасть. Бой для противника предрешен. Он — жалкий пленник вражеской армии, которому не посчастливилось остаться в живых, и который сейчас, в чужой стороне, ради потехи умрет, усладив взор чужестранного народа. Он бьет по выставленному мечу, но уже не слышит восхищения, он слышит, как в неярком блеске глаз, пробивающемся сквозь приподнятое забрало лица напротив, журчит река какой-то далекой провинции, как поет оставленная, одинокая птица, и как негромкий голос матери — так похожий на голос его матери! — почти шепчет слова молитвы в спину. Он видит, как к обнаженному подбородку соперника скатывается то ли слюна, то ли пот, и не хочет, отчаянно не хочет думать о том, что это слезы. Он смотрит, как безнадежно враг заваливается набок. Его победа уже обеспечена, она была предрешена задолго до этого боя. Обнаженная шея возбужденно вздымается, человек, так похожий на него, но рожденный в другой стране, кашляет, сжимая в руке бесполезный меч. Он идет к нему, идет медленно, и эти шаги превращаются в долгие мили, складываясь во все то расстояние, которое он успел пройти за свою жизнь. Его рука вскидывается и обрушивается, поднимая людей, опуская собственное сердце куда-то в этот песок, на который, как и прежде, льется свежая кровь. И течет к его ногам.