perfect

I don't deserve this, darling, you look perfect tonight

      Томас понятия не имел, как можно быть таким красивым.       Они сидели на крыше. И, по-хорошему, им бы сейчас спать вместе со всеми, чтобы утром вновь ринуться в бой за выживание, но уходить совсем не хотелось. Здесь было холодно, но безумно красиво и спокойно. Томас даже не накинул куртку, и по его телу бежали мурашки. Будем откровенны, скорее всего, их причиной являлся вовсе не собачий холод, а Ньют, который сидел рядом. Сейчас он был какой-то особенно умиротворенный, разглядывал дома и звёздное небо, и, казалось, больше ничего вокруг не замечал, в то время как Томас замечал всё. Каждую родинку Ньюта, каждый блик на его лице он буквально пожирал взглядом. Даже маленькие царапины и ссадины казались ему слишком идеальными, как и эти чертовски красивые карие глаза с таким теплым взглядом, что вот посмотришь в них и как будто оказываешься дома, мгновенно растворяясь в уюте и забывая обо всех своих проблемах. Этот его нос – настолько правильный, не большой и не маленький, не слишком длинный, не слишком короткий. Именно такой, какой нужно, прямой, пропорциональный, без преувеличения идеальный. А эти губы? О, эти губы. Томасу они всегда нравились, но сейчас они были по-особенному завораживающими. Они были такими…такими, что забываешь дышать, если долго смотришь. Трудно описывать подобное зрелище словами, но эти губы были настоящим произведением искусства, и сейчас Томасу больше всего на свете хотелось их поцеловать, но страх испортить момент и нарушить безмятежное спокойствие Ньюта был сильнее.       А волосы? Боже, эти волосы. Томасу всегда до безумия нравились волосы Ньюта, и он толком не мог объяснить, почему, но когда у него появилась возможность трогать их, гладить, пропускать между пальцев, ерошить, не рискуя при этом получить по рукам, он был несказанно рад, и, даже более того, счастлив, потому что трогать это потрясающее солнечно-пшеничное нечто – самое настоящее счастье. Томас видел его волосы в любом состоянии – короткими, растрепанными, отросшими так, что Ньют беспрестанно убирал их рукой, отчего у бедного Томми каждый раз случался маленький сердечный приступ, взъерошенными, превращенными в воронье гнездо, мокрыми – они были безупречны каждую секунду каждого дня.       Руки Ньюта были вторыми в списке вещей, которые сводят Томаса с ума настолько, что, возможно, он из-за них когда-нибудь окажется в гробу. Длинные пальцы, узкие ладони, удивительно мягкие и приятные для парня, долгое время работавшего садовыми инструментами в прошлом. Тонкие запястья, которые, кажется, сожмешь чуть сильнее, и переломятся. Они, в общем-то, невыносимо красивые, эти Ньютовы руки.       И вообще весь Ньют невыносимо красивый. Особенно сейчас, именно в этот момент, такой расслабленный, потерявшийся в своих мыслях, думающий обо всем и одновременно ни о чем. Голова слегка запрокинута, в волосах запутался лунный свет, и ветер, шепча что-то невнятное, легонько проходится по ним, раздувая пряди. К чуть опухшей нижней губе прижаты руки с этими его невозможно длинными пальцами, сцепленными в замок. Кожа кажется ещё белее, а все черты стали плавными и мягкими. Как, как вообще возможно быть таким чертовски идеальным? Таким запретно идеальным? Томас незаметно для себя начинает улыбаться. Несмотря на глубокую, почти давящую темноту, он видит Ньюта отчетливо, он смотрит, смотрит, смотрит, не в силах оторваться, выхватывает каждую мелочь, каждую перемену в его лице, желая навсегда оставить всё это в своей памяти, отпечатать, выжечь под кожей, чтобы никакой «ПОРОК» не смог стереть этот момент. По-настоящему самый счастливый в его жизни, по-настоящему живой и искренний.       Томас уверен, что смог бы просидеть тут целую вечность, наплевав на холод, голод, жажду и прочее. Здесь, на крыше, над городом, полным жутких зараженных существ, в этом выжженном солнцем мире, про который очень легко забыть на такой головокружительной высоте. Он бы хотел всегда здесь сидеть, продрогший до костей, но счастливый как никогда лишь оттого, что имеет возможность смотреть на Ньюта – определенно самого лучшего и прекрасного человека во всей этой гребаной вселенной. Только сейчас Томас в полной мере осознал, насколько сильно ему повезло с ним – бесконечно идеальным во всех аспектах. Это осознание буквально заполнило всё его существо, проникло в самую глубину, заставляя слегка дрожать от нахлынувших ощущений. Оно напоминало внезапно ударивший разряд молнии, поражающий каждую клеточку, и было настолько сильным, что Томасу вдруг стало не хватать воздуха, хотя в то же время его оказалось слишком много. Так разве бывает? Раньше бы Томас фыркнул и сказал, что нет, но только не сейчас, когда он действительно лишь чудом не падал с крыши, сбитый вихрем собственных эмоций. Он не думал, что они могут быть настолько сильными, настолько захватывающими, а человек рядом настолько идеальным, что ему хотелось буквально кричать об этом. А ещё больше хотелось обнять этого человека, защитить, шептать про то, что никому его не отдаст, увести подальше от всего дерьма, что творится вокруг, потому что он этого не заслуживает. Да и вообще весь чёртов мир Ньюта не заслуживает. И он, Томас, тоже. Ньют слишком чудесный, слишком безупречный, слишком добрый, слишком милый, слишком тёплый, слишком… он просто слишком.       Да, со стороны Томас выглядел, как тошнотворно слащавый влюбленный идиот. Но ему было абсолютно плевать. Как вообще его могли беспокоить такие мелочи, когда ночь так хороша, когда на крыше так восхитительно высоко и когда Ньют рядом? Как бы банально ни звучало, но в тот момент, в ту самую секунду Томас понял, что для счастья ему больше ничего не нужно. Возможно, он слишком сильно расчувствовался, возможно, зря дал эмоциям овладеть собой целиком и полностью, но разве это плохо? Да и важно ли это, когда у них есть это волшебное сейчас, которое хоть ненадолго унесло их от всех проблем? К чёрту. В жизни Томаса было не так уж много счастливых моментов, и неизвестно, наступит ли следующий, так что он предпочел просто забыться и наслаждаться происходящим в полной мере.       А Ньют сидел рядом, продолжая разглядывать темное ночное небо, усыпанное маленькими мерцающими точками, и даже не подозревал, какую бурю из мыслей и чувств вызывал в Томасе. Он просто на некоторое время выпал из реальности, действительно задумавшись о чем-то.       - Ньют? - наконец позвал Томас, и собственный голос показался ему чужим.       - М?       - Знаешь, ты такой идеальный.       Ньют наконец оторвался от созерцания звёзд и повернулся к своему собеседнику, мягко улыбаясь. Томас тоже хотел улыбнуться в ответ, но не смог, потому что… Твою мать, Ньют, куда ещё идеальнее?       - Спасибо, Томми. Но это не так.       Серьёзно? И он это говорит с таким невинным видом, что у Томаса дыхание перехватывает от возмущения. Он действительно не понимает, что своей этой приторно-милой смущенной улыбкой режет Томаса без ножа? Господи, какой же он наивный, но оттого ещё более очаровательный.       Томас решительно мотает головой:       - Нет. Не отрицай. Ты чертовски идеальный, Ньют, просто не замечаешь этого.       Ньют несколько секунд молча смотрел на Томаса, не зная, что ответить. Раньше он никогда не слышал ничего подобного в свой адрес, и, растерявшись, только глупо улыбался, недоумевая, с чего Томми вдруг сделал такие выводы. Да и вообще, если честно, он выглядел сейчас немного странно. Взгляд какой-то затуманенный, как будто под гипнозом. Ньют на секунду усомнился в том, всё ли в порядке, и потянулся, чтобы прикоснуться к щеке Томаса. Вроде и ласковый, благодарный жест, но в то же время можно и температуру проверить – вдруг у него жар, вдруг «ПОРОК» впихнул в него какую-нибудь новую изощренную болячку? Но Томас тут же перехватил его ладонь, и Ньют поспешно отдернул её, словно обжегся:       - Боже мой, Томми, да у тебя руки ледяные! Какого чёрта ты куртку с собой не взял? Пошли внутрь.       Ньют уже стал подниматься, когда Томас снова довольно крепко схватил его и посмотрел своими щенячьими глазами, которым ну никак нельзя было отказать даже при большом желании:       - Давай ещё немного посидим. Пожалуйста, - голос непривычно тихий, разбитый. Почти шепот.       И Ньют с тяжким вздохом возвращается на место, стягивая с себя куртку и накрывая ей их обоих. Этого, конечно же, было мало, чтобы согреться, но нужно же укрыть этого безмозглого хоть чем-то, чтобы он окончательно не превратился в ледышку. В конце концов, Ньюту же потом лежать и обнимать его всю ночь.       Томас хоть и не чувствовал холода вовсе, но возражать не стал, и устроился поудобнее, радуясь тому, что смог растянуть этот момент хотя бы на пару лишних минут. Они были жизненно необходимы ему сейчас.       Ньюту теперь почему-то сложно было сосредоточиться на своих мыслях, на звёздах, на домах и на жизни внизу, да и вообще на чем угодно. Он вновь заглянул Томасу в глаза, совсем неожиданно для себя поняв, что это был за взгляд. Он не был загипнотизирован или болен, нет. Просто Томми смотрел так, как будто Ньют для него – целый мир.       Так и было.