Человек под звездой

— Ну, ребятки, подсаживайтесь.       Дети садились на голый песок подле морщинистого старика, укутанного в затертый, прожженный плед. В некоторых местах ткань подгорела, ощущался запах тлеющей синтетики. Старик сжимал в руке иссохшую палку и ворошил угли. Летели яркие искры, контрастируя с мраком, который нависал над детьми. Малыши радовались, просили дать им пошебуршать в языках пламени. Старшие, проходившие неподалеку, хмыкали и внимательно смотрели на старика. Детство на той планете проходило быстро. Эти дети знают, что скоро им придется охотиться и рисковать своей жизнью — старый дед видел и страх, и тягу к неизведанному в любопытных, но требовательных глазах молодежи. Но сколь большим ни был их аппетит, у Старика под Горой всегда находились байки. Этот Старик под Горой был единственным незаурядным человеком в селении: хоть на его глазах успело смениться целое поколение деревенских, никто так и не смог к нему привыкнуть.       Старик вел себя странно. Раз в три дня, под вечер, когда солнце уже начинало опускаться за песчаные дюны, что бы ни делал старик, ровно в одно и то же время он бросал все дела и со всех ног бросался наверх, на холм, к Кабине. Забравшись ближе к небу, он некоторое время стоял без движения, но едва заметив в небе яркую мигающую звезду, он начинал беспрестанно махать руками и прыгать на месте, а иногда и валиться на землю, тихо, спазматически смеясь. Некоторые дети боялись старика, а взрослые при его появлении в деревне загадочно, сочувственно вздыхали.       Они еще помнили, что это была за звезда — тот «спутник», и зачем он был нужен. Конечно, этот далекий маячок уже давно обвивал планету сам по себе, тусклый и забытый. — Вы вновь собрались здесь послушать мою околесицу?.. — Старик улыбнулся через седую бородку, оглядывая детей. — Нет. Не так. Не околеси-цу. — надула губки девочка лет пяти, выговаривая трудное слово.       Старик чмокнул губами. — Что же вы хотите услышать? — Про Кассини! Про Кассини! — наперебой загалдели малыши. Старшие тоже что-то просили, но их речь потонула в детском визге. — Про Кассини… Не часто ли я ее рассказываю? — Она нам нравится больше всех, — подбирая слова, сказал кто-то из маленьких. — Кассини так Кассини. Ну, слушайте.       И дети слушали, слушали в десятый, а может в двадцатый раз. Слушали про красавицу Кассини, как она семь лет в одиночестве шагала через пустыню в вечном мраке, покинув богатое, но порочное царство. Как встретила она злого царя Юпитера, как пленили ее царские подданные, как освободил ее красавец Сатурн; как прогнали они Юпитера во мрак и как стали они царем и царицей новых земель.       Старик чмокал губами, с них падали шелестящие слова. Стоит ли ему вновь и вновь рассказывать подобное, да еще и с таким налетом древности? Сказал бы хоть, что эта Кассини — старый, бесполезный зонд, который и сейчас наверняка кругами несется над далеким Юпитером, едва заметный со своими крохотными солнечными панелями в мертвой черноте.       Когда сказки заканчивались, почти все малыши расходились. Старшие оставались. С неподдельным интересом они гуще собирались вокруг старика и, затаив дыхание, слушали другие сказки.       Другие сказки…       Были истории об огромных белоснежных линкорах, растворявшихся в синеве Дальнего космоса. Были рассказы об ослепительно ярких планетах, покрытых сетями величественных городов. Описания жестоких схваток на Последнем рубеже. Воспоминания о сверкающих перестрелках корветов в атмосферах газовых гигантов. Наконец, рассуждения об отчаянной обороне звездного скопления Орла…       Но всегда — ни слова о Последней войне. Ни слова о том, отчего всю его новую жизнь на этом пустынном камне его душа рвалась на части. Об той искусственной сверхновой над Родиной. Над его настоящей Родиной, где были близкие, был его дом и была его земля.       Луны опускались за горизонт, старшие расходились, а старик еще раз погружался в глубокую скорбь, снова растревоженный своими воспоминаниями. Никогда он не забудет, как падал, подбитый, в эту богом забытую пустыню. Как добрался до людей, как узнал о падении своего государства, величайшего из государств. Как остались они одни во всем космосе.       Старик теребил у сердца драный китель, пытаясь заглушить чувство опустошенности в своей душе. Он давно разучился плакать, его лицо иссохло, но во взгляде навек отпечаталось прошлое, которое селяне преклонного возраста читали, как по книге. Читали так, что сами их души этого не выносили, они болезненно ныли от осознания невозможности что-то поправить, что-то вернуть. От этого Старика под Горой боялись.       Пока не наступило последнее утро, то, которого Старик уже почти не надеялся встретить.       Это случилось на рассвете, когда из-за гор над хижиной Старика вновь восходило жгучее, жестокое солнце. Чуждое ему солнце. Старика вырвал из сна чудовищно знакомый звук. Шум, от которого сердце бешено заколотилось, от которого Старик под Горой торопливо, неуклюже спрыгнул со своего вороха тряпья и бросился к двери, не разбирая дороги, натыкаясь на преграды в полумраке. Это был шум, который Старик под Горой уже не слышал даже в своих снах. Гром ревущих двигателей. Старик со всей силы распахнул дверь, высоко поднимая утопающие в песке ноги, мгновенно выбрался из хижины. Устремив взгляд в сторону, откуда раздавался рычащий грохот, он беспомощно рухнул на колени, дрожа и задыхаясь. Его крохотная тень сгорбилась в свете ярких белых лучей, озаривших пустыню. «Николай Петрович! Николай Петрович!..» «Это он! Скорее, сюда!..» «Скорее, помогите ему встать!..» «Капитан второго ранга Зорин, разрешите поздравить…» «Какой к черту капитан, уберись ты! Коленька, как ты?..» «Это же наши там! Союзные! Я говорил, что они целы!..» «Живой, целый! Сколько лет!» «Врача сюда, врача!..»       Николай Петрович плакал. В своих мечущихся мыслях он благодарно обнимал своего доброго друга — старый маяк, который, должно быть, все так же молчаливо улыбался ему с высоты. Слезы текли по сухим морщинам, спадали на драный китель. Его поддерживали сильные бойцы и бодрые старики, но ноги у него подкашивались. На него смотрел немолодой капитан Нового альянса, смотрели рослые солдаты, выстроившиеся из прибывшего челнока. На него смотрели селяне, столпившиеся позади. Смотрели маленькие, измазанные дети, восхищенно шепча. Старейшины завороженно глядели на знакомые эмблемы. Николай Петрович оглянулся назад. Его прежде опустошенные глаза теперь светились как самые яркие звезды. Он улыбнулся малышам и, ведомый дрожащими руками прибывших, заковылял к кораблю.