Болото Офелии

      Шурику нравилось считать. Он не был великим математиком, его счет сводился к простому сложению и был похож на лесенку.        — Раз, два, три, — бормотал он, отмеряя капли сладкого сиропа для кофе.        — Семь, восемь, десять, — шептали его губы, пока он считал джин для сложного коктейля.        — Сорок пять, сорок шесть, — так текли секунды в ожидании, пока Андрей Евгеньевич доберется по московским пробкам в клуб на Таганке.       Пока Шурик считал, время было реальным, а сам он в этом времени брел уверенной тропой вслед за первопроходцами, которые изобрели часы.       Часов у Шурика не было. Как и многих других приспособлений, без которых его знакомые не могли представить и дня. Андрей Евгеньевич купил Шурику на какой-то давнишний Новый год электронную книгу, предварительно свалив ей в память обширную библиотеку. Иногда Шурик просил обновить книгу, тогда Андрей Евгеньевич на день-другой забирал ее, а возвращал с новинками. Самостоятельно лезть в Сеть и искать там книги Шурик не стал бы никогда в жизни.       Он не любил Сеть — совершенно. Странички в социальных сетях, заведенные под влиянием окружающих после поступления в вуз, сами собой отвалились, когда из вуза пришлось уйти. Родители быстро забыли о скандале, заметив, как преобразился ребенок на новой работе. Ест, высыпается, про наркотики и вовсе вспоминать страшно — нет, и слава богу.       Так Шурик потерял старых знакомых, тех, у кого списывал конспекты с пропущенных пар. Зато у него появились новые друзья. Настоящие, те, что начинали звонить, если Шурик пропадал на два-три дня по болезни.       Друзей Шурик записывал в телефонной книге тоже по номерам — первым номером шел Андрей Евгеньевич, вторым — мама, потом был Крис — почетный работодатель и в редких случаях бесплатный мозгоправ. Дальше Шурик не стал бы рассказывать, даже если бы спрашивали в полиции. Для того он и забивал знакомых под номерами, без фамилий, чтобы у тех не возникло проблем. Мало того, что работать приходилось в разных клубах, так Шурик ко всему прочему еще вертелся в кругах людей, про которых вполне могли «копать».       В полицию, впрочем, ни разу не вызывали, но дело было не в том, что Шурик не мог дать, к примеру, показания в суде, а потому что у Шурика был Андрей Евгеньевич. Вернее было все наоборот — у Андрея Евгеньевича был Шурик.       В гостинице, на отдыхе, перед случайными знакомыми Шурик представлялся племянником. Вопросов это не вызывало. Племянник и племянник — никому не было дела. Андрей Евгеньевич вызывал у окружающих острое желание немедленно исчезнуть, так что лишних вопросов не задавали. Приехали на отдых дядя с племянником — что здесь такого.       Да и сам Шурик в старых затасканных свитерах, толстовках, в брюках на пару размеров больше, в спортивной обуви, с растрепанной шевелюрой не наводил окружающих на некрасивые мысли. Можно было заподозрить его в любви к Бродскому, но не в любви к мужчине, который взглядом открывал чужие внутренности и мог при помощи особой улыбки перевернуть их и взболтать.       О реальных делах Шурика и Андрея Евгеньевича знали только друзья из «верхнего списка», включая маму под вторым номером. С мамой Шурика Андрей Евгеньевич говорил очень долго, почти весь день. Самого Шурика во время разговора поблизости не было — он отрабатывал дневную смену. Особого энтузиазма разговор у мамы не вызвал, но она пообещала «подождать с выводами» и честно терпела полгода, прежде чем позвонила Андрею Евгеньевичу и поздравила с Днем рождения. Откуда узнала — Шурик так и не выяснил.       Вопросов дома не задавали — мама сказала, что ни отцу, ни брату Шурика о происходящем лучше не знать. Целее будут. Шурик понимал, что втайне она надеется, что эта «блажь» растворится из его головы, а тогда и вспоминать о произошедшем будет ни к чему. Но его все устраивало, потому что раньше, когда он приходил домой, его встречали две или три пары настороженных глаз. Теперь волновался только батя, да и то больше по привычке. Если у Шурика было хорошее настроение и свободное время, они с отцом вполне могли выпить пива и посмотреть хоккей по телеку. Хоккей Шурику нравился, хоть и не до такого состояния, как его отцу — с шарфиками, флагами и прочей дребеденью. Но в эти вечера Шурик чувствовал, что отец относится к нему хорошо. С опаской, без понимания, но и без злобы. Как к существу из другого измерения, которое он по-семейному полюбил.       Брат Шурика, вернувшись из армии, отправился на работу и пропадал там почти все время. Иногда он уходил в клуб, даже пару раз приходил в клубы, где работал Шурик — но больше из вежливости. Ему не было интересно даже в «фестивальные смены» или на концертах, так что они с Шуриком разошлись в разные слои московской клубной жизни и пересекались только в редкие часы семейных праздников.       Почти все время Шурика занимал Андрей Евгеньевич. Вот почему считать секунды до его приезда было приятно. Шурик обычно садился за барную стойку и следил за дверью. О его привычке завсегдатаи знали и не обращали внимания, но у новичков парень, притаившийся у барной стойки, вызывал уйму вопросов. Постепенно Шурик перебрался в угол, чтобы не привлекать лишнего внимания.       Внимание он не любил — ему не нравились случайные люди. Их манера обсуждать темы поверхностно, их многозначительный тон, за которым не было ничего важного — все раздражало Шурика. Вот почему стоять за барной стойкой, разливать напитки, перекидываться дежурными фразами было ему легко. Профессией он прикрывался от чужого равнодушия. И если завязывалась дружба — редко, но не настолько, чтобы в телефонной книге не было сотни контактов — он запоминал каждую мелочь.       На работе за эту особенность его обожали. Крис «выкупал» Шурика на все важные мероприятия. Только Шурик заранее знал, что закажут гости, потому что в голове его была картотека чужих привычек и настроений. Но если бы кому-то взбрело в голову вытащить из него картотеку, он бы очень скоро сдался. Для посторонних его выводы были гаданием на кофейной гуще, но пользу при этом приносили изрядную. Просмотрев список гостей, Шурик точно знал, что нужно докупить, что привезти специально из другого клуба, как лучше расставить столы и кого ни в коем случае нельзя сажать рядом.       Если бы не Андрей Евгеньевич, Шурик очень быстро превратился бы в трудоголика — его готовы были оторвать с руками. Но Андрей Евгеньевич очень быстро пресекал эти попытки. И Крис, Виктор Степанович, дядя Филипп — все сдались. Шурик работал обычные смены, изредка помогал в сложных ситуациях, но никогда не жил на работе. Если его заказывали на дополнительную смену, его снимали с пары других. Андрей Евгеньевич узнавал об этом первым, до самого Шурика, и писали не Шурику — писали всегда Андрею. Потому что Шурик никогда не читал сообщения, а еще потому что он не смог бы ответить «да» или «нет» — это зависело не от него.       Лера — еще одно сокровище клубов знакомых Криса — пыталась выведать, что за контракт заключили Шурик и Андрей Евгеньевич. Лера была бариста, в алкогольную жизнь она специально не лезла — ей не нравились пьяные. Шурик не пил — ее это подкупало в мире, где не пьющие либо сплошь депрессовали, либо боялись сорваться. Они много общались и часто работали вместе, даже ходили на праздники друг к другу. Но даже Лера не знала, что было в загадочном контракте. Проживание, питание, общение? Со стороны казалось, что Шурик шагу не может ступить без Андрея, но если случалось нечто из ряда вон, Шурик реагировал быстро и без колебаний. Мог заказать такси и умотать на другой конец столицы, а телефон забыть в клубе. Мог отпроситься со смены и поехать в больницу. Редко — но мог, в отличие от десятков амеб, которых знала Лера по «детальным контрактам». Она сама была одной из них несколько лет назад. И Шурик так явно выделялся на их фоне, что ей не терпелось узнать, о чем они договорились с Андреем Евгеньевичем. Но на вопросы о «контрактах» Шурик не отвечал — не отшучивался, не отпирался, просто говорил, что не хочет обсуждать эту тему.       Подобных запретных тем было мало — например, Шурик рассказывал Лере, что ходит к врачу. Они никогда не говорили вслух заветные слова, но по контексту все было ясно. Что Шурика не ставят на учет из-за связей Андрея Евгеньевича, что он принимает препараты, что он должен всегда быть на связи.       Чего Лера не знала — отношения Шурика. Он рассказывал ей только факты. Она и некоторые другие друзья знали, что он лечится. Они не знали от чего и как, думали, что он не хочет говорить об этом, но правда заключалась в том, что Шурик и сам не знал.       Поездки к врачу были той частью из жизни с Андреем Евгеньевичем, которую Шурик даже не пытался осознать. Его задачей было честно говорить с врачом и не увиливать от процедур — любых, даже тех, которые пугали его.       Иногда нужно было надолго уехать. Иногда — долго работать в напряженном графике. Шурик догадывался, что врач рассчитывает дозу и возможные последствия, но никогда не спрашивал об этом. Ни названия препаратов, ни диагнозы. Он не знал даже, что ему можно делать, а что — нельзя по медицинским показаниям. Разрешать или запрещать мог только Андрей Евгеньевич. И когда он говорил выпить таблетку, Шурик пил, не представляя, что будет внутри — безобидное плацебо или нейролептик.       Окружающие мимокрокодилы, которых в жизни Шурика было много, всегда считали его здоровым человеком с чудинкой. Если Шурик начинал запинаться или заикаться, они улыбались, потому что внешность Шурика и его привычки делали сочетание умилительным.       Он не рассказывал им, что живет в другом мире, который они никогда не увидят, потому что находиться внутри этой реальности может только псих.       Андрей Евгеньевич называл его «голым». Они никогда не обсуждали состояние Шурика подолгу, но если заходила речь, Шурик слышал это удивительно точное слово — «голый» — и соглашался.       Другие люди в детстве набили шишек и обросли толстой кожей. Научились адекватно реагировать на происходящее снаружи. Фильтровали информацию, чужие реплики, настроение. Говорили: «Засунь свое мнение в задницу!». И хохотали.       Шурик отличался от них тем, что синяки и шишки до сих пор приходились по живому. По голой коже или даже хуже — по обнаженной ткани тонких мышечных волокон, которые организм Шурика так ничем и не прикрыл.       В центре реабилитации доктор хотел выйти с Шуриком на откровенный разговор и все ему выложить, тогда они и поговорили с Андреем Евгеньевичем впервые.       Начистоту.        — Мне нельзя знать, — сказал Шурик, виновато улыбаясь.        — Страшно?       Шурик помотал головой и ответил, как мог:        — Боюсь задохнуться. Если пойму, как надо дышать.        — Как в анекдоте про ёжика? — догадался Андрей Евгеньевич.       Шурик знал, что диагноз, таблетки и справка от психиатра превратят его в психа. Других психами делали болезни, но Шурик всю жизнь прожил со своими бок о бок и был нормальным человеком. Компенсировал, как мог, свое искаженное восприятие, боролся с необходимостью выглядеть нормальным. И у него получалось.       Психотерапевт в центре реабилитации отказался наотрез, тогда они ушли из центра и нашли человека сговорчивее. Помог Крис — Шурик привык, что в подобных вещах обращались к нему.       Врач задавал вопросы — много. Писал — еще больше. Предупредил, что все будет записано на диктофон. Заставил подписать кучу бумаг. По этим нюансам Шурик понял, что дело серьезное, хотя Андрей Евгеньевич и Крис никак не показывали этого.       Жизнь продолжалась, просто иногда — Андрей Евгеньевич всегда предупреждал за неделю — Шурику нужно было ехать к врачу. И каждый день он пил таблетки. Некоторые были похожи на витамины, хотя Шурик не проверял. Он знал, что чем меньше спрашивает, тем меньше вреда наносит своему отношению к окружающему миру.       Вокруг жили люди, не похожие на него. Он стал понимать это из разговоров с Андреем Евгеньевичем. Они могли подолгу обсуждать мелочи. Разбирать разговор с Лерой или перепалку со сложным клиентом. Шурик рассказывал, что видел, какие выводы сделал из этого, а потом Андрей Евгеньевич задавал много вопросов. И они вместе решали, что делать.       Для тяжелых случаев у Шурика в телефоне было несколько записок — кому звонить, что говорить вслух. Он ни разу не воспользовался ими, но знать, что они существуют, было приятно. Как будто у него появился фундамент — почва под ногами, на которой можно было устоять в случае землетрясения.       И хотя большую часть жизни Шурик проводил за чередой одинаковых вечеров в клубах, землетрясения тоже случались. Иногда реальность стучала в дверь настойчивее обычного. Яркий свет, мерцающие огни в клубе превращались в фантастические узоры, бессмысленный шум дабстепа — в симфонию, горячая кружка — в невесомый хрустальный сосуд.       Шурик просил его подменить, уходил в туалет и набирал единицу. Он знал, что существовали другие цифры, но в этом состоянии между одной реальностью и другой мог набрать только одну цифру. Она мелькала перед ним самым ярким огнем, самым громким аккордом, самым острым ребром.        — Приезжайте, ладно? — просил Шурик.       Потом убирал телефон и ждал в кабинке. Приходилось зажимать ладонями уши, закрывать глаза и повторять:        — Один, один, один.       Он разглядывал пальцы, потом запускал их в волосы и разглядывал, как они сверкают под тусклым пыльным светом лампочки в туалете.       Андрей Евгеньевич открывал кабинку, поднимал его, накидывал на него свой пиджак или пальто, вел к машине, усаживал на заднее сиденье, где за тонированными стеклами создавалось ощущение темного зала. Они ехали в квартиру в центре, охранник забирал машину возле стоянки, они долго поднимались на лифте и Шурик разглядывал цифры:        — Сорок шесть, сорок семь.       Никто не возражал, не говорил ему замолчать. Даже когда перед дверью в квартиру Шурик продолжал считать — теперь уже удары своего сердца.       Потом наступали темнота и тишина. Он оказывался в небольшой комнате. Тяжелые занавески полностью закрывали его от ярких огней снаружи. Стены глушили звуки. Мягкий ковер, в который проваливались пальцы, напоминал траву.       Последним звуком становился щелчок замка. Очень долго Шурик не видел и не слышал совсем ничего, потом, когда спокойствие проникало внутрь, он глубоко вздыхал. С облегчением и предвкушением.        — Снимай свитер, — говорил Андрей Евгеньевич.       Шурик снимал, аккуратно складывал и клал рядом. Потом голого плеча касалась широкая лента. Шурик ни разу не видел ее, но думал, что она была ярко-красной. На ощупь она казалась ярко-красной и пахла морем — солью и металлом.       Шурик завязывал глаза. Теперь он мог открывать их без страха увидеть лишнее. Окружающий мир — не тот, каким хотел видеть его. Слишком яркий и настоящий.       Дальше происходили вещи, которые Шурик не мог описать. В его голове проносились образы старых картин, отрывки прочитанных книг, воспоминания о детстве. Он видел солнце и море, небо на западе и Млечный путь на востоке.       Когда Лера спрашивала, бывало ли ему в эти минуты больно, он не мог ответить. Боль была категорией нормальных людей. Он не чувствовал ее, когда выпрыгнул со второго этажа и чуть не сломал ребра, он едва понимал, что его избили и готов был стоять за стойкой, сколько придется.       Однажды Шурик подслушал разговор Криса и Андрея Евгеньевича — они разговаривали недалеко от стойки, а кофемашина прекратила работу неожиданно.        — Хоть раз бы его показал, — сказал Крис.       Шурик знал, что речь о нем. До этого они обсуждали его нелепую одежду.        — Слюной захлебнешься, — ответил Андрей Евгеньевич.       Шурик улыбнулся — они заметили, но ничего не сказали. Андрей Евгеньевич знал, что для Шурика чужое внимание было девайсом посильнее кнута. Достаточно было случайно оказаться на виду, и Шурик терял ориентиры.       Но ему приятно было знать, что Андрей Евгеньевич считает, что Крис «слюной захлебнется». Шурик никогда не соревновался с другими, он не смог бы рассказать о сессиях так, как это делали они. Попробовал раз, но вышла глупость. Пока они описывали температуру, размеры, цвет, все что он мог — сказать, что по его спине стекло болото.       Они не понимали его, он — их, но в особом пространстве клубов для Шурика это временно становилось неважно. Они знали, с кем он, они понимали Андрея Евгеньевича, и это было настоящим мостом, переброшенным через пропасть. Шурику не нужно было делать вид, что он понимает — им хватало, что его понимает Андрей Евгеньевич.        — Что за Болото, Шур?       Не отставал только один человек — Виктор Степанович. Шурик знал, что Виктор Степанович умеет слушать. И вопрос, заданный между прочим, сбил его с толку. Наверняка, Лера сболтнула ему в одну из смен.        — Вы видели Офелию? — спросил Шурик, не особенно надеясь на понимание. Просто Виктору Степановичу никогда не было все равно. Шурик не знал, как у него это выходит, но он ни разу не видел Виктора Степановича равнодушным. Злым, радостным, печальным, воодушевленным, но равнодушным — никогда. Поэтому, взвесив все, он и ответил.        — Видел. Ты про картину, где она тонет?        — Тонет? — Шурик покачал головой. — Она не тонет, она умирает. Вы разве не помните?       Виктор Степанович долго молчал — как психотерапевт, который не говорил Шурику диагноз.        — Разве она уже не умерла? — спросил он в конце концов.        — Нет, — ответил Шурик. — Она умирает. Вы знаете, почему?        — От неразделенной любви?        — Глупости какие, — Шурик нахмурился. — Офелия умирает, потому что никто не понимал ее. Она одна видела ложь любимого человека. Все остальные думали, он сумасшедший. И она решила умереть.        — Чтобы не видеть ложь? — спросил Виктор Степанович без тени улыбки и снисхождения.        — Чтобы не видеть ложь на лице человека, которого любит, — ответил Шурик. — Она в болоте, окруженная тиной, ряской, камышом, полумертвым деревом. Все вокруг нее умирает, даже красивые цветы, которые она собрала.        — И что потом?        — Потом? — Шурик знал, что людям вокруг важны были прошлое, настоящее и будущее — вот почему он старался считать как можно чаще.        — Что будет с Офелией потом?        — Какая разница?        — Разве это не ты? Разве это не метафора твоей жизни?        — Нет, — Шурик улыбнулся и с облегчением вздохнул. — Виктор Степанович, какая же я Офелия?        — Метафорическая, — процедил Виктор Степанович. Шурик увидел, что Виктор Степанович злится.        — Я не чувствовал себя Офелией, я чувствовал ее болото у себя на спине. Вы не видите разницы?        — Нет, если честно. Она ведь тоже спиной чувствовала его.       Шурик долго молчал, подбирая слова.        — Представьте, что попали под ледяной душ, — попросил он. — Что вы почувствуете?        — Холод. Чистоту.        — Наверное, я тоже чувствовал чистоту.        — В болоте?       Шурик виновато улыбнулся. Он знал, что на свете есть только один человек, который поймет его. И знал, что ему невероятно повезло, что они встретились. Остальное было неважно.        — В болоте, — повторил он с улыбкой.