Neon Demon

— Не смей, — шипит Эдди, вцепившись мертвой хваткой в чужое запястье. Останавливая, пытаясь удержать. Но кто он такой, чтобы бороться со стихией. Ричи врет, словно дышит, и каждое его движение похоже на танец. Легкое и плавное, заставляющее восхищаться им, и дикое и непокорное, наполняющее трусливое сердце Каспбрака страхом и трепетом. На подиуме ему нет равных. Эдди смотрит на него и пытается понять, кому Тозиер продал душу, чтобы выглядеть вот так. Для Ричи это всего лишь игра, но в этой игре он лучший. Он запросто может разодрать вам горло или выколоть глаз шпилькой для волос. Лос-Анджелес — город греха и радости, город мистических откровений, где падшие ангелы танцуют на подмостках разрушенных декораций. Это его город, и он сотрет в порошок любого, если почувствует даже слабый намек на угрозу. Музыка вокруг гремит так, что внутренности в организме вибрируют, а сердце, подстраиваясь под убойный бит, колотится где-то под горлом. Запредельно громко, болезненно. Так, как надо. Это завтра Эдди будет вынужден провести весь день в компании с пачкой аспирина и холодными компрессами на лбу, но сейчас он живее всех живых, и все его проблемы изнасилованы и захвачены в плен звуком. Он едва может разобрать собственные слова, но драть глотку и кричать сейчас выше его сил. Этой ночью за диджейским пультом стоит малышка-Беверли, и поэтому воздух на танцплощадке заряжен, как перед грозой. В ее сетах всегда был какой-то особый накал. Музыка заставляла двигаться, высвобождая наружу странные и противоречивые желания. Марш словно заигрывала с самим дьяволом, играла с танцующими в игру, в которой нет никаких правил, где можно запросто вцепится зубами в яремную вену, выпуская наружу фонтаны крови, или впиться в губы в иступленном поцелуе, рисуя алой помадой улыбку Челси. Где шут может стать королем, а король падет ниц. Толпа обступает их со всех сторон. Красный, синий и фиолетовый, неоновый свет скользит и выхватывает случайные лица: с прикрытыми глазами и блаженными улыбками, забывшие себя, они выглядят так, будто впали в религиозный экстаз. В одно мгновение посетители клуба перевоплощаются то в демонов, то в святых мучеников. — Не смей, — повторяет Эдди. И в этот раз в его голосе нет прежней желчи. Эдди не уверен, что Балабол разобрал хоть слово, однако судя по тому, как он оскалился, совершенно довольный реакцией, уже заранее понял все по одному его взгляду. Качнувшись под музыку, он обхватывает Эдди за талию и, прижав к себе, склоняется над его ухом: — А то что? Ты заплачешь? —  Ричи подается еще ближе, приближается как для поцелуя, проводя кончиками пальцев по смуглым щекам, словно пытается подобрать с них невидимые дорожки слез, а после произносит со всей нежностью, на какую способен: — Не плачь, Эдди, а то растаешь. Таким сахарным мальчикам, как ты, нельзя плакать. Черта с два! Эдди не собирался плакать. Не хотелось выглядеть еще слабее, чем он себя чувствовал. Он знает, что может остановить это в любой момент. Стоит только поманить, и Тозиер приползет к нему на коленях. Все, что нужно, сказать пару заветных слов: «Да. Я твой. Навсегда» — и все прекратится. Или этого уже недостаточно? Эдди кажется, что они давно заигрались и забыли о правилах. Когда Ричи оборачивается, Эдди успевает проследить за его взглядом, и замечает в нем то, чего никогда не видел прежде: любопытство, азарт, настоящий живой интерес. Влечение. Ричи смотрит на Билла, не как на очередную химеру Каспбрака, а как на парня, которого он с удовольствием угостил бы выпивкой, кофе, сводил на свидание, разделив вместе завтрак и постель. В любом порядке. Утренний секс тоже по-своему хорош. И Ричи сделал бы с ним все эти замечательные вещи, не чтобы в очередной раз позлить Эдди и выдернуть его прекрасную мечту прямо из-под носа, а потому что хочется. Потому что у Билла лицо защитника, лучшего друга и самого охуенного любовника. Человека, который точно знает, чего он хочет и как это получить. Ричи он тоже не по зубам, но он этого еще не знает. За день до этого он зажимал Эдди в туалете их общаги и жарко нашептывал на ухо все сведения, что успел узнать про их нового бармена в Блэк Спот. — Его зовут Билл, но ты ведь и так это знаешь, — кусая шею, произносит Ричи. — Он мне не нравится, — жмурясь, выдыхает Эдди. — Мне вообще на него насрать. Беверли сказала, он здесь проездом. — Как глупо привязываться к перелетным пташкам, — задумчиво произносит Ричи, медленно растегивая молнию на чужих джинсах. Стоило отдать Ричи должное, в этот раз он оказался чертовски прав — влюбиться в Билла Денбро было самой большой ошибкой в его жизни. — Уйми свою больную фантазию, Балабол. Он вообще не в моем вкусе. — И снова гнусная ложь, Эдди. Ты знаешь, что врать нехорошо? За такое и в ад попасть можно. Эдди кажется, что они уже там. — Да не вру я, господи, опять втемяшил себе что-то в башку… Идиот, придурок. А-ах. Рука Тозиера в его штанах вытворяет невероятные вещи. Эдди запечатывает стоны ладонью и запрокидывает голову назад. Ричи не верит ему. Конечно же, он ему не верит. Эдди бы сам себе не поверил. У Тозиера, как и любого лгуна со стажем, сверхразвитое чутье на обман, и потому он игнорирует все отмашки, резко разворачивает Эдди лицом к стене, подталкивая того в спину и вжимаясь в него бедрами. — Знаешь, что я делаю с врунишками, а, Эдс? — он кусает его в плечо. Больно. Здорово. Запредельно близко. — Я их наказываю. В ушах Эдди грохочет пульс. Жутко громко.