Да, пошли вы, Ваше Величество.

Птички поют, лето. Благодать. До речки рукой подать, вода там теплая как парное молоко, а ты сидишь в засаде и с грустью понимаешь, что может так статься «не вернешься ты в родимую сторонушку» или как там у людей… Домой, в общем, не вернешься. Почему? Это вы у этой хрени, что на дороге спросите почему. Хрень на дороге, конечно, знатная. Такой раньше не видел. И Скаллет такой раньше не видел, а жаль, — посему уже он ничего видеть не будет в дальнейшем, а лежит он тихонечко в грязи, а Хрень, эта знатная, носится над телом убиенного рядового Скалета сына кузнеца Томсана. Ну, а я рядовой того же полка, лежу себе за кустиками, и про лето удавшееся размышляю. Потому как три часа эта ересь с нападением длиться, а на дороге только мы двое. Убиенный Томсон не в счет. И подмоги будет ли, нет ли, — неизвестно. Почему в засаде? Ну, а как же. Я хоть и рядовой, но понимать должен, что не может, рядовой третьего полка Империи Светлой крепости, его Преосвещенства, — что б ему пусто было в самом-то деле, — прятаться. И не приведи, Единая Мать, узнает кто. По уставу, я счас должен отринуть страх, зашипеть, кольца развернуть и голой грудью, значит, на эту Хрень бросаться. А к примеру, клинки мои, в канаву отлетевшие, в тот самый час как мы с Томсаном-Скаллетом на нее нарвались, не оправдание мне ни разу, ведь если по-тихому их и достать можно. А там, с оружием на врага, вперед, значит, за славу. С выкриками грозными, все как положено, — врага устрашающими в уставе прописанными «Смерть неменуема» или еще мне нравится, — " Сопротивление бесполезно». Вещь отменная. Все как учили. Но, жить знаете ли, то же хочется. Да и сам понимаю, не успею. Любому из наших, коли на моем месте оказались бы, на это глубоко было начхать, там главное погибнуть со славой в бою, а я ну скажем, так — всегда не очень правильным нагом был. Мне бы человеком родится. У них как-то попроще. Зато, то, что боевой наг в кустах в засаде сидит, только я и эта Хрень на дороге в курсе. Кстати, а где она? А, нет. Стоит родимая, рядом с башней каменной. Даже в мою сторону, посматривает, не выкину ли я чего. Не, не выкину. Жить оченно хочется. С другой стороны, как приличный наг, которым я не разу не был, начинаю понимать, что битвы смертельной избежать не удасться. Выползти из кустиков то я могу, а вот покинуть бесславно поле боя, не очень. Не успею. Кстати про Хрень, увидеть она меня, понятное дело не увидит, — глаз у ейной штуки нет. Как? А вот так. Сплошная морда у нее, зубы вроде как прилагаются, плечи, руки скозь броню проглядывают.Ну почти как человек. Да, только не человек это вовсе. Гром. Так, запреметила меня штука все-таки. Всю жизнь был черти кем. Крестьянином в поле, слугой — подай-принеси, в господском доме, к людям подался, думал дурак, — попаду на государственную службу. А они как меня, значит запреметили, оружие в руки и сюда. Какой я к Матери воин? А они говорят, у тебя мол хвостище, рожа еще подозрительная-наглая, так что прямая тебе дорога на военную службу. Я говорю им, ребята, да вы чего, я медкомиссию завалю, у меня плоскостопие. (Мне аккурат перед этим пергамент в руки сунули, по каким причинам годен солдат, а по каким нет, энта причина мне первая в глаза, значит, бросилась). А они говорят, — Энтого у тебя по-причине хвоста быть не может, дозвольте мол, прибыть в полк такой-то и вперед, дело Светлое защищать. Снова гром. Хрень активизировалась. Ну, только этого мне не хватало. Так хорошо же, сидели. Я за кустами, ейная Хрень у башни своей. И было нам обоим благолепие и спокойствие. Не учуяла ж она меня? Да и есть ли ей чем? Мне может еще надо письмо матери-старушке, составить. Попрощаться. Застрекотало в подлеске рядом с башей, захлюполо. Слышу голос:  — Выхссссходи, человек. «Ну, думаю, здрасте приехали.»  — Нет тут никого!  — Я тебя сслышу.  — Я, может, тебя вижу, но это совсем не повод, — биться или знакомиться.  — Ты чассс тут с-с-с-сидишь. Мне сскучно. Рассказал, бы чего?  — Да, что тебе Хрень лес-сная рассказывать.  — Про «Птичку» расскажи. Тут на меня молчун-карачун напал. Даже думал, слух потерял? «Птичка» — Или " Пересмешник» — это бордель. Лучший в городе.  — Чего, — спрашиваю?  — Про секс хочу знать. Ни разу не пробовал. То, что эта Хрень, вообще такое сказать может, я не знал. И мне это, други мои, не понравилось по самое не хочу. — А чего там знать. Сунул-вынул и пошел, — говорю. Вот еще, расскажи ему. Может ему показать еще?! Станцевать ему тут в грязи? Тут мне бы и выскочить. Да за все посчитаться. А ну, как тварь только этого и ждет? Знает, что мол для наших, такое стерпеть, никак невозможно. И специально подначивает.  — Ссс-с-с-а-а-х-х — а она как расшипелась и опять загремело. Понимаю, надо разговор продолжать. Потому, как подмога от нашей крепости может счас придет через минуточку, а я дурак, забоялся постыдные разговоры с тварью вести и не дай Великая Мать, счас в грязь лягу вместе с сотоварищем. Как понимаете, это для меня был вариант не подходящий. Ладно, думаю, сплюнул, — буду с тобой тварюга, дипломатию разводить.  — Хорошо, хорошо, что тебе так интересно? — деликатно так, спрашиваю. А сам так не навязчиво, дислокацию, значит меняю, думаю, как бы мне до моих мечей парных доползти.  — С-с-с-сзайдем с другого угла. Жить хочешь? — Опа, поймали меня кажеться.  — Кто ж не хочет, ваше благородие? — говорю.  — Тогда скидывай порки. Если мне понравиться, — отпущу. Тут уж я опешил. Это что ж люди добрые у нас в подлеске делается! А он мое молчание понимает, правильно.  — Против, что ли? — спрашивает. Кстати, что за тварь на дороге, энто я еще даже не расказал. Ну вот вам картинка, для примеру: По-стати, вроде человек. Руки две, прямоходящий, вроде мантия на нем. По-броне, вроде мужик. И вот на этом, как говорится, сходство заканчивается. У людей, нас нагов, — тварями кличут. Им на самом деле все равно. Видят нелюдь. А что русалка, что наг — им все едино. Не разбирают. Так вот, а Нелюдь с коей разговоры я счас разговариваю, это уже и по моим меркам- — Тварь и есть. Опасная, не вырваться. Но, разумная по-ходу. Думать-говорить, разговор вести, — может. Может, раз говорит, мы и договоримся? Ей может тоже сражаться не с руки. Я ж тоже не даром на государственную службу метил. У своих — происхождением не вышел. Не повезло мне. Из самого низкого роду племени. Крестьяне, мы. Еще хорошо, пожалел меня господский старый слуга, как родителя-кормильца мы лишились, в господский дом взял. Отмыл, грамоте обучил. Ну и был я в доме у господ, на посылках. А выше уж нашему брату никак не подняться, не прыгнуть. Господам учить меня ни к чему. Не барышня все-таки, а слуга, каких в доме было шестьдесят с лишним. Каждый для дела приучен.Каждый на свой пост поставлен. Этикет знай. Нарушишь, смерть. Вот и отправился я к людям, лучшей доли искать. Мол им все равно. Все наги на один хвост. Простолюдин али аристократ, разбирать не станут. А они меня в солдаты. А так и сюда, на дорогу, попал. И в историю эту влип. И главное, история моя прямо сейчас и закончиться может. Что за Диво лесное. На ярмарках такое показывать, разбогатеешь за неделю. Ног нет. Там где ноги у людей, или к примеру приличный хвост у наших, у этого чуда, — молнии. Парит, он ирод, значит, над дорогой и сам черт ему не брат. Молнии у него в броне. Лица, как уже други мои говорил выше, — в помине нет. Маска не маска, нарост костяной. Ни носа, ни глаз. Зубы разве что имеются. Это есть. Так как глаз у этого красавца, тоже нет, вот он меня с человеком и спутал. Впрочем я его понимаю. Он в покойниках разбираться не должен. В правой руке у него что-то вроде хлыста. А когда сердиться дождь над ним идет и молниями эта тварь фигачит во все что рядом в метре стоит. Про то, что бы бросится на это безоружным, даже речи не идет. Погоди, так что он там говорит? На что охальник намекает? А с другой стороны, — вот скажу «против я», — и что. Отпустит он меня?  — Да, нет, не то что бы, — говорю, — «За», даже. Если жив останусь. Опа. Это что ж судари мои происходит! Уж не соглашаюсь ли я возлечь с тварью в обмен на жизнь свою беспутную, мне одному крайне нужную и драгоценную. С другой стороны, тут как и о моей «засаде» в кустах только двое и узнают. И любопытственно, конечно. В бордель я не хаживал, но точно знаю, много там всего есть, и девочки и мальчики, а такого, вот точно, не встретишь. С другой стороны, мало ли, чего эта тварь делает и как собственно процесс представляет. Может она своих любовников и любовниц жрет после этого самого? А я на это пойти никак не могу. У меня дело нужное, домой вернуться, хозяйство опять. Маменька старушка.  — Останешься. Ничего тебе не будет. — говорит, прям как мысли мои беспутные читает. Ладно, тварюга, думаю, но решаю предупредить все же.  — Только, тут ваше благородие, дело такое. Я наг. — Может повезет, и эта тварь на людях исключительно специализируется.  — Наг или одет, это нам все едино. Не понял, кажись. Ладно разъясним еще раз.  — Нет, я говорю одна половина у меня человеческая, — обясняю, — а вторая нет. Не понравилось, видать твари такое положение дел.  — Хмм… Убивать тебя скучно. — Ну, здрасте-приехали! Еще и впрямь решит, что я не в его вкусе (хотя откуда знает, глаз-то нет), и решит возиться не стоит и молнией положит прям, на дороге.  — Зачем вам меня убивать, энергию всяко тратить — быстро говорю. Просто «скидывать портки» если дозволите, не могу. Не с чего. Хвост у меня. Молчит. Висит над дорогой, думает. А у меня от того что, электричеством воздух напоен, аж звенит, рядом с ним все волоски на руках встали, волосы, а за паховыми пластинами еще кое-что. Вот не знал про себя, что я такой извращенец. На нелюдь позарился. Молчит, мое Черти-что. Потом все-таки снисходит:  — Подойди. " Ну, думаю, все. "  — Ну, что же ты, боишшшься?  — Смею сказать ваше сиятельство, не боюсь, а опосаюсь. Чего от вас ждать, -то не знаешь.  — Я ощутить хочу. Думаю, ну все, что он там ощущать решит, это дело десятое, а выходить мне никак нельзя. Без оружия, по-крайней мере. Мечики мои в канаве лежат-посверкивают, толку с них, как от медузы весной. Потом думаю, — к черту. Он так и так меня прикончит. Молнией всяко достанет. А у меня та часть, что змеиная, страсть этого как не любит. Хочешь не хочешь, встаю на хвост, и неуверенно ползу к нечисти. Все равно мне эти кусты не нравились. Видит он не видит, но понимаю, мечи из канавы при нем, поднять не выйдет. О чем думаю с великой скорбью в сердце. Отымеют счас тебя, бражий сын, а ты по завету родителей и военачальника, даже погибнуть правильно не можешь, в плане засадив противнику катану в сердце и с уставом нагов на устах. Подполз. Остановился. Смотрю на него во-все глаза. Чудо-то какое. Хоть перед смертью, а хоть глазком подглядеть. Стоит ни наг ни человек. Руки есть. Плечи есть. А ниже пояса, молни… То ли юбка какая-то… То ли. Черт его разберет. Хрень стоит, не шелохнется. Голову только на бок склонил. Хоть и понимаю, выхода нет, а опасаюсь я. Сверкает он себе посердке дороги. Темный, яркий, парализующий. И хотел бы я куда нить деться, да немогу. Пропал я совсем. Прощайте мамаша. А вокруг молнии, молнии. И грохает, что-то. Подполз я ближе. А он руку ко мне протянул, в жесте пригласительном, " Иди, ко мне». И как со стороны, картину вижу. У разрушеной башни стоит наг, молоденький совсем, пятидесяти еще нет, Перед ним Существо, описать не возможное дело — за ним его лесница древняя, плющом да травой поросшая. Чудо ему руку протягивает, с пальцев молнии слетают. Вот такая картина. Хрень черно-серая, Наг красно-рыжий, волосы длинные, — по цвету, что листва осенняя. Морда испуганная. И понятное дело. Чем кончиться, неизвестно. Одно понятно, ничем хорошим. Наг руку неуверенно так, в ответ протягивает, дурачок, сам идет куда не просят. Чудно. Молнии понятно, с пальцев Твари в нага бить начинают, молнии маленькие и побольше. Сначала лишь от руки нечисти, от пальцев к пальцам нага. А потом все больше и больше. От рук, от брони, от тела, от маски. И молнии как ощупывают Змея. Как на вкус пробуют. Понравиться не понравиться. Не понравиться убьет. Понравиться, — может и отпустит? Вроде страх разбирает, но все так быстро, не успеваешь не испугаться, ни боли почувствовать. Молнии от рук к рукам, от губ к губам. Бьют прямо в тело, вреда не приносят. Смотреть на такое страшно. Вот я и не смотрю. Подполз я близко совсем и тыкнулся я к нему в объятия. Тот обомлел, но через пару секунд все-таки обнял. Видно, тоже не каждый день, солдаты сами по доброй воле, к нему Чуду лесному, в руки приходят. Странно. Чешуя-броня под рукой. Внутри у него все гудит. Руками в перчатках по волосам проводит. Молнии маленькие в лицо бьют, но не больно. Быстро. Щекотно так. Один раз, трактирная девка, Татлой зовут, ко мне за стол подсела, обнимала, прижималась, ну и чешуйку, понятное дело, пыталась отковырнуть на память. Не хотел я ее. Противно было. Ждал я этого и сейчас. А не пришло чувство нехорошее. Наоборот. Обнимает меня этот демон. А я вроде как и не против. Чудно. И стал меня он оглаживать. Плечи огладил. До волос, носа, по веснушкам моим — как запоминая, дотронулся. По шее рукой провел. По украшениям. Сосок задел. Потеребил пальцами отпустил. Я чуть охнул. Вижу, доволен. Нравится ему. Только если то, присказка была, то счас сказке самое начало и есть. Видит, что я не боюсь его как ранее, стал смелее действовать. Говорит, " Повернись», — коротко. Надоело ему на мою макушку-рыжую смотреть, развернул он меня к себе спиной, к себе прижал и руку прямо на паховые пластины, с намеком так, охальник, опустил. «Ну думаю, черт с тобой.» Развел. Он рукой сразу туда. И взял меня за естество. Провел ладонью по длине. Я глаза закрыл. На плечо к нему откинулся. Не чета я ему. Пусть творит, что знает. А он яичками поиграл, снова пальцами по длинне пробежался, большим пальцем выступившую каплю на вершине размазал. Я чуть язык не прикусил. Но, смолчал. И стал он меня оглаживать. Я стою ни жив не мертв. Но, возбуждает конечно. Думаю, долго не продержусь. А этому все мало. Разворачивает меня за плечи. Член мой ему в броню, простите, упирается. А броня не полная. Там где ноги должны быть, от туда свет. В общем, попал я самым дорогим, меж его пластин прямо туда. И. Ну и ударило меня сначала конечно. Заорал я, чуть дым из ушей не пошел, — от кончика хвоста до носа, — думаю зажарюсь прямо там на руках у него, чуть Богине душу не отдал, но только все это как началось, так и закончилось. А он что-то сделал и. нет боли. Только тепло. Что случилось не пойму. Держит он меня. Понимаю. И еще понимаю, никогда я таким счастливым, мокрым и жаждущим непонятно чего, — себя не чувствовал. В он под спину меня держит, сознание я все же потерял, и склоняется, вроде как, для поцелуя. Выглядит жутко. Закрыл я глаза. Молнии как и прежде от него в меня бьют. А боли нет. Тепло только. Как дома в купальнях. И желание еще. Ощутить. Это. Что это сам не знаю. Название дать сему не могу. Феейрверк беспрестанный в голове. Чувства все смешались. А только знаю, если отпущу я его, — подохну прямо там. Потому как только тогда когда он обнял, я понял, что именно этого момента я и ждал. И ничего-то мне больше не надо. Только чувствую, отстраняется. Неуверен он вроде как, что дальше делать.  — Шипит — «Человек». Вот же, не поймет никак разницы. Хотя может, все мы с лицами, руками и вроде похожей анатомией, для моего красавца все на одно лицо. — Что делать дальше? — спрашивает. Ничего себе. Дрочил то, он мне дрочил. А вот дальше? Неужели не умеет? Изворачиваюсь у него в руках, беру его за руку, кладу себе на член.  — Это член, говорю, — у тебя похожий имеется?  — Могу ссссоздать.  — Сделай милость, говорю. — Видишь, это. Руку его кладу в нужное место. Это паховые пластины. А с другой стороны, для другого приспособлены. Если развести. Здесь. Он вроде как не уверенно так, ведет рукой по мне, доводит до нужного места, тут пальцы замирают и он останавливается. Только времени и подготовить немного нужно. А то, порвешь меня, а это ни тебе, не мне — без надобности. Вижу медлит. Вот чудной. Сам же, напросился в полюбовнички.  — Давай говорю, ничего страшного в этом нет. Не торопись только. Потихоньку. Так. Да. Ах. И ахаю, коротко говорю, что да как, дурное дело не хитрое, — а он тут же энти инструкции исполнять наровит. Человеку плохо бы пришлось. Руки хоть и в перчатках, а за ними чистая энергия гудит. Да и нежности там днем с огнем не видали. Я за камень схватился. «Давай» — говорю. «Не тяни.» Понимаю, что счас-то все у нас и случиться. Первоткрыватель я походу, вашу мать.  — Вссе верно? — говорит он вроде как неуверенно, а сам навалился он на меня, и чувствую, замер у самого входа. Не решается. Что там «верно» не знаю, не вижу. Но чувствую, буквально хвостом и самой сутью чувствую, что-то, что я ощущаю, самый натуральный член, только вот из чего он задумываться мне не с руки. Поторопиться бы надо. А то не ровен час передумает. Или увидит кто. Все как говорится было, а в живого Нага молнию еще не вставляли. Чем там кончится не известно, но мне уже все равно. Уж не знаю, что он там сделал, что бы боль и шок убрать, А только вместо этого, вместо боли, он как напрямую по нервам гоняет желание, такое жаркое, как огонь, такое, что не напоить, не накормить невозможно. Только если умереть, вот сейчас в этот же самый миг.  — Сначала с тобой чуть не сгорел, а теперь действуй — давай, а то не вытерплю — кричу. Не помню, что там дальше было. Развернул меня он. Нашел где что. Кольчужку скинул. И стал охаживать. Тут мысли пришлось прервать, так как думать, одновременно когда тебя на размерчик такой насаживают это выше сил моих. Марево кругом. Гром гремит. Молнии бьют. Я руками — когтями за камень держусь. Хвостом тварь окружил к себе подтащил к спине собственной прижал. Не могу, больше. И хочу его. Немедленно. Еще хочу. Сквозь зубы рычу — давай! Молнии, уже по всему телу, до каждой точки достают, наслаждением отзываются. Сначала больно, ничего приятного, но то же тепло. И признаю, шарахнуло меня таки пару раз, так, что свет в глазах померк. Краем глаза смотрю, — кольчуга-броня на земле валяется. Любовник мой за мной. Есть он? Нет его? Сие не ведомо, свет кругом. За спиной тварь пыхтит, на размерчик не маленький меня насаживает. Тепло которое только вокруг меня было, — во мне. Свой голос уж и не узнаю, хриплю только, да постанываю. Пришел в себя. В общем стоим мы. Я за стенку держусь. Он за меня. Кончил он, вышел из меня. А я как был на землю сполз. Видно сознание потерял.Грохнуло в последний раз. Такого оргазма я никогда не испытывал. А еще признаться, обрадовался я сильнейшим образом, что через это прошел, да жив остался. Это я вам, други мои, скажу — прекраснее жизни — ничего нет. Второе, не знаю, кто этому засранцу до меня про " порно» рассказывал, а в то, что такое с первой попытки, сотворить подобное можно, сомневаюсь я. Очнулся. Смотрю, нет, любовника моего. Есть раздолбанная задница, одна штука. Разбитая башня, дерево горящее — молния туда попала, пока мы делом стало быть были заняты, и походу все живое и не живое в радиусе пол киллометра выжжено к чертовой матери. А на все это смотрит начальник нашей роты. Все он видел, или пропустил чего, мне сие не ведомо. Но, стоит он, рот открымши, а за ним конных всадников, человек пять, пехота двенадцать человек, все в имперском обмундировании, все в броне, да с палашами, на меня вытращились, глазами хлопают. Ну, я отправился как мог. Встаю на хвост, подползаю к полковнику. Докладываюпо форме.  — Что так мол и так. Что дорога для ввереных армии обозов, открыта, задание выполненно, враг устранен. Потери: пара лошадей, один человек личного состава, — геройски погиб, остальные разбежались. Отдал ему честь. Хоть честь свою, я похоже у башни на ступеньках оставил. И пополз скорее с светлых очей, долой. И вот с того времени успокоится не могу. Хрень неведомая. Мужик. А только у него в руках счастливым оказался. Как так? И куда он делся после этого? Расстаял? Исчез? Где искать то, мне красавца моего, любовничка? И надо ли… Чувства конечно убедительные. Потешился, он со мной потешился. Отпустил. А я с тех пор по той дороге гуляю, может еще раз встретимся.