В тот год ликорисы цвели пышнее.

Итачи и его спутники бежали почти без остановок, шли и снова бежали всю ночь по темному и абсолютно пустому лесу; ветер гулял высоко в кронах, завывая, и иногда перекрикивались ночные птицы, тяжело порхая с ветки на ветку. Когда солнечные утренние лучи залили показавшуюся из-за леса дорогу, путники наконец свернули, двигаясь по направлению к ближайшей таверне, чтобы перекусить и передохнуть. Теперь Хё и Торуне узнавали в нынешнем Итачи хорошо знакомого им человека. В нем они не находили чего-то неестественного для него, что было прошлым вечером в его глазах, позе, жестах, словах — больше в них не было ничего настолько жалкого, слабого, человеческого. Перед ними во всеобличие стоял знаменитый хладнокровный и безжалостный шиноби с пустым и бесчувственным выражением глаз, при взгляде которых внутри что-то замирало. Торуне, по маленькому глотку отпивая из пиалы горячий чай, раздумывал, что именно такие люди нужны Корню АНБУ. Учиха Итачи — известнейший шиноби, гордость Конохи и Учиха, осужденный нравственный преступник, еще теперь и убийца, сумасшедший, набросившийся на свой родной дом, — так скажут жители деревни, они всегда так говорят. Итачи готов был опозорить себя, облить свое имя кровью и грязью, втоптать его в пыль, отказаться от всего — и глубоко в душе Торуне восхищался этим человеком, почти физически чувствуя идущую от него силу и холодную решимость. Итачи был лаконичен, точен, сух, безразличен и с некой спокойной небрежностью в поведении. Казалось, для такого человека нет ничего святого, казалось, что это мертвый человек без всего того, чем можно выделить любого из толпы и сказать, что он просто-напросто человеческая душа. В этом же образе ее как будто не существовало вовсе. Это и был Итачи, его лицо шиноби, никогда не изменяющееся ни под каким давлением. До поселка клана Учиха следовало добраться к глубокой ночи; чтобы не тратить время, они подхватили едущего по дороге старого крестьянина в растрепанной шляпе, с полей которой свисала дряблая солома; заплатили ему парой монет и продолжили ехать под жарким солнцем, безжалостно палящим по черным плащам. Перепады температур были жестокими, утром жителей колотило от холода, днем они не знали, куда деваться от уморительной жары. Пока они ехали, Итачи почти заставили подремать, чтобы восстановить силы. Сны были короткими и беспокойными, расплывчатыми и смазанными, кажется, Итачи от чего-то бежал, спасался, но это что-то догоняло его, почти хваталось за него, а он бежал и бежал, падал, вставал, возможно, пытался отбиваться, у него было оружие, а он не мог им пользоваться и сражался голыми руками, но его все равно хватали за руку; Итачи просыпался, вздрагивая. Телега так же медленно ехала, подпрыгивая на ямах, извозчик напевал все ту же песню, которую братья Учиха часто слышали, когда их путь лежал через широкие дороги. Эта песня, унылая и громкая, жила уже много лет, она пережила все войны, эпидемии, голод, под нее ребенком бегал Изуна, а потом, когда Итачи умрет, когда не останется ничего того, что он знал, она все так же громким старческим криком будет разноситься по пыльной и пустой дороге, как будто ничего не изменилось, как будто люди не рождались, не умирали, не страдали, не плакали, не убивали, не радовались. Есть вещи, которые никогда не меняются, которые живут вечно и переживут сотню счастливых и несчастных жизней, как эта песня, под которую Итачи снова ушел в беспокойную и выматывающую его дрему. Сон не давал сил, казалось, лишь пил их, ослабляя тело еще больше. В конце концов Итачи захлебнулся в шатком забытьи, потом его разбудили, грубо толкнув в плечо: за холмом виднелась Коноха. Итачи долго смотрел на нее с высоты, ведь он думал, что никогда больше не ступит сюда ногой; они любили с Саске возвращаться сюда, младший брат всегда ворчал, желая скорее добраться домой, но они всегда заходили в таверну на повороте, где опять по полю бегали мальчишки. Канул в вечность еще один невозвратимый закат, разбрасывая вокруг сумерки; этот день больше никогда не повторится в жизни, никогда не будет еще одного августовского дня, не будет этой песни, этого красного солнца, этих облаков, этих мирно засыпающих Конохи и клана Учиха, не догадывающихся о том, что произойдет с ними. И Торуне, и Хё, и Итачи знали, что к поселку Учиха надо подходить только со стороны леса, обходя охрану клана; люди из Корня, стоящие у границы Скрытого Листа, беспрепятственно пропустили путников, едва признали в них своих — лицо Итачи было спрятано под маской. Охраной поселка Учиха вызвались заняться спутники Итачи; тот же ночью, глубокой и темной ночью, когда снова взойдет луна, должен прийти в каждый мирно спящий дом и убить людей без лишней возни, без криков, жестоко, как мясник перерезать одного за другим. Итачи будет начинать с северной стороны, у дома Шисуи, сначала обойдет десяток хижин, потом придет к бывшему другу. Затем, после его убийства, обойдет остальные жилища, по дороге убивая всех, кто попадется на пути. В конце подожжет все, каждый дом, в том числе и свой, оставит Коноху, но уже точно навсегда. Пройдет через пост АНБУ Хокаге, покажет необходимый свиток и скроется, точно зная, что за ним следуют и следят теперь до конца его дней, но кто и где? До полного наступления ночи пришлось ждать около часа. Торуне с Хё к тому времени убили охрану Учиха; теперь, спрятавшись в засаде, Итачи снял с себя плащ, обхватывая твердую и надежную рукоятку подаренной ему катаны. — Удачи вам, Итачи-сан, — тихо сказал Торуне. — Я буду ждать тут. Когда закончите, я дам вам факелы, чтобы все поджечь. Хё доложит Шимура-сама, что все готово. Идите, Итачи-сан, и помните, ради чего все это. — Я помню, — сухо отрезал тот и вышел из тени деревьев, удаляясь в сторону поселка. Итачи все ближе и ближе подходил к Учиха, миновал свой брошенный дом, который был пустым и темным, задержался взглядом на нем, но этот взгляд не был теплым или сожалеющим о чем-либо. Он был бездушным. Равнодушным, безразличным, таким, каким Итачи всегда пользовался на миссиях, таким, каким все его привыкли видеть, все, кто говорил, судив по маске идеального убийцы. Итачи точно знал, что в клане шестьдесят жилых домов, а людей, проживающих в них, — около трехсот человек. Он знал, что каждый член клана будет тут, Коноха запретила сегодня давать им миссии и покидать пределы селения. На темном ясном небе горела яркая луна, Итачи отвернулся от нее, бесшумно заходя в первый из попавшихся ему жилых домов. Он был шиноби, ему не доставляло трудностей проникнуть в чью-то обитель. Луна светилась все так же холодно, когда на руки пролилась первая кровь. Она принадлежала молодой женщине и ее молодому мужу, получившему совсем недавно звание джоунина. Итачи перерезал им горло, заливая ею себя и футон, на котором спал каждый из убитых. *** Тень Итачи, призрачно скользящая от дома к дому, мелькала бесшумно и быстро, почти неуловимо, как бродит по ночам беспокойный дух. С каждым разом он все больше и больше убеждался, что люди не зря между собой называли его жестоким отродьем Учиха. Он действительно больше ничего не чувствовал, когда пользовался оружием, он не знал и не понимал, какая сила им руководила, когда он хладнокровно опустошал последующие двадцать домов, даже не поведя бровью и не дав себе ни секунды сожаления. Итачи убивал детей. Маленьких, спящих на своих футонах или в колыбелях детей, милых, со смешными пухлыми щечками, некоторые только родились на свет несколько часов назад, чтобы тут же быть умертвленными. Теперь они медленно покрывались зелено-фиолетовыми и розово-синими трупными пятнами, остывали, в углах по-детски пухлых посиневших губ застывали капли крови и слюна. Один раз в Итачи что-то дрогнуло. Почти свело его с ума от горя и ужаса. Это был незнакомый ребенок, разметавшийся по кровати и раскинувший еще пухлые, но уже крепкие ручки, со взъерошенными черными волосами на затылке, с молочной кожей, теплый, пахнувший сном, невинностью и кашей. Он был чем-то похож на того самого маленького Саске, безумно похож, особенно в этой кромешной тьме, особенно запахом, но это было уже неважно. Единственный раз за ночь поколебавшись секунду, Итачи навсегда покрыл теплые розовые щеки синью мертвого тела. Он убил это существо как никогда жестоко. Не один, не два, не три, а десяток раз ударив его катаной, жестоко, задыхаясь, вскидывая руку, он рубил и рубил тело перед собой, не понимая, что рассек его. Разбрызгивал вокруг себя кровь, смотрел в закатившееся глаза, наполненные смертью, и с еще большей жестокостью, исказив лицо и губы, срываясь на вздохе, убивал, рубил, почти кричал. Рубил, убивал, разрубал, убивал. Убивал. Саске, Саске, Саске. Это он виноват. Маленький брат. Он. Все он! Итачи убивал взрослых женщин и едва расцветших девушек, грубых парней, стариков, старух. Он никого не щадил, не поддавался на стоны и мольбу в глазах и застывших губах, лезвием разрезая горло, когда из косого глубокого надреза начинала пузыриться, пульсируя и выливаясь неровными толчками, кровь; в тех случаях, когда жертва пыталась, проснувшись или еще не заснув, убежать, Итачи молча отсекал ей голову. Стукнуло около двух-трех часов ночи, когда он встал напротив дома Шисуи, обходя его с другой, дворовой стороны. Он точно знал, где можно беспрепятственно войти, и даже не смутился, когда заметил в одной из комнат слабое свечение свечи. Шисуи жил один. Поэтому спит он или нет — это уже не волновало Итачи. Он без осторожности вошел в сад, небольшой, но ухоженный, с невысокими деревьями и миниатюрными кустиками. Бесшумно, не думая разуваться и лишь еще крепче обхватывая рукоять катаны, Итачи взошел на веранду, идя по ней мимо каждой из седзи, закрытых на ночь. Их не стоила труда открыть, они закрывались, чтобы по полам не гулял сквозняк. Наконец, Итачи остановился там, где за одной из тонких перегородок горел бледный и неяркий свет. Он колебался секунду, стоял, застыв, как будто чего-то ожидал, но, опомнившись, нахмурился и протянул руку вперед. Итачи позволил деревне играть со своей судьбой, но он был не так глуп и слеп, чтобы позволить им оставить себя без гарантии и просто так воспользоваться его силой. Он знал, что доверять в таких ситуациях нельзя. За перегородкой послышался глухой кашель. Не надрывной, не захлебывающийся, длившийся всего лишь несколько секунд. Итачи всегда с неподдельной гордостью, что было несвойственно ему при обращении к людям, называл Шисуи своим старшим братом, ему было невыносимо интересно находиться рядом с этим человеком, слушать его, делиться своими мыслями, он действительно был единственным лучшим другом, вторым человеком, кого Итачи выбрал из толпы людей. Но даже лучшие друзья имеют неприятное свойство предавать. Итачи открыл седзи, останавливаясь на пороге. Это будет единственный дом, который обойдется без убийства, поскольку его хозяин нужен живым и дееспособным, иначе все, что спланировал Итачи, будет обречено на провал. Шисуи сидел еще в своей повседневной одежде, не переодевшись для сна и читая за столом свиток, в котором неразборчивым почерком было что-то размашисто написано. Футон его еще не был разобран. Три свечи освещали небольшую светлую комнату, и этого вполне хватало для чтения. Шисуи, услышав за спиной шорох, моментально схватился за кунай, лежащий как всегда — и Итачи это как никто другой знал — на его правом колене, и резко повернулся назад. Его фигура заметно напряглась, но как только темные глаза увидели и поняли, что за посетитель ворвался в дом подобно вору глубокой ночью, Шисуи застыл в неопределенном выражении лица и глаз, побледнев как полотно. Эта немая сцена не вызвала никаких чувств у Итачи. Он молча стоял с каменным выражением лица, наблюдая, как в глазах его друга одно за другим вспыхивают то изумление, то горький ужас, он был заметен более всего — Итачи стоял не просто с оружием, в форме АНБУ, которую никогда в жизни не надевал, но и весь в крови с головы до пят, в бурых пятнах на одежде и с окровавленным лезвием; потом глаза напротив застыли в непонимании, и Шисуи, все еще машинально сжимая кунай, как будто его тело жило отдельно от разума, едва шевельнул побледневшими губами: — Итачи? Это ты? — Я. Шисуи, кажется, не совсем трезво оценивал обстановку и до конца еще не понимал того, что происходит. Сглотнув и нахмурившись, он отложил кунай. — Что ты здесь делаешь? Ты весь в крови. Что происходит? — Я, — Итачи говорил спокойно и непринужденно, — получил от Корня АНБУ задание уничтожить Учиха. Я никогда, и ты это всегда знал, не разделял намерения отца, и если бы я даже остался тут, то принял бы соответствующие меры, чтобы избежать междоусобиц и войн. Конохе и другим странам не нужно это. Люди и так слишком страдают, чтобы испытывать тяжесть войн. Шисуи усмехнулся, как будто бы даже не удивившись словам Итачи, которые тот сказал так просто, как будто нечто незначительное. — Ясно. Все теперь стало ясно. Значит, Корень АНБУ? Ты пришел убить теперь меня? Что ж, тебе действительно есть, за что это сделать. Твой брат с тобой? — Нет. Он в плену АНБУ, его жизнь зависит от этой миссии, поэтому я ни перед чем не остановлюсь. — Ах, ну да. Знаешь… после всего, что произошло, я постоянно думал о вас двоих, день и ночь. Я все пытался понять, что ты нашел в этом мальчике. Я все пытался понять тебя и то, чем ты поступился ради Саске, и… я не смог. Стало быть, в Саске есть то, чего не вижу я, так ведь? Иначе бы ты не стал делать такие глупые поступки так неосторожно. Что ж, раз ты тут, то не стой, убей меня и покончи с этим. Ты — единственный, кому я позволю убить себя, мой названный брат, если я имею право так тебя называть. Но Итачи холодно покачал головой, не спеша сдвигаться со своего места. — Нет. Ты мне нужен живым и желательно как можно дольше. Ты один можешь мне помочь как старший брат — да, ты имеешь право назвать меня так. Ответь только на один вопрос. Насколько сильна твоя преданность Учиха сейчас? — Как и раньше, — с некой неуверенностью в голосе бросил Шисуи. Итачи смотрел на него проницательным и прозорливым взглядом, как будто прощупывая насквозь. — Но раз ты, — уверенность скользнула в спокойном тоне, Итачи отвел свои глаза: заглянул в душу напротив, понял, — просишь убить себя, не думая о том, что я уничтожу весь клан, хочешь сказать, что все по-прежнему? Не лги, я все еще, несмотря ни на что, твой друг и младший брат, я никогда не отрекался от тебя. Я пойму, скажи мне только честно, как всегда честно говорил и делал, Шисуи. Шисуи молчал, отведя глаза в сторону. Итачи не стал что-либо говорить, давить и торопить, он прекрасно знал и понимал этого человека, чувствовал, что у него на уме и что творится в душе. В конце концов, он действительно всегда любил Учиха и всегда мечтал, чтобы клан и деревня мирно сосуществовали, а Итачи, признавшись себе честно, никогда не винил его в том, что он косвенно подставил под удар их с братом, ведь и бездействие Шисуи все равно бы ничего не изменило, все было предопределено с самого начала. Да и, пожалуй, не то же ли самое сейчас делает и Итачи ради того, чему сам предан, что сам любит, не так же ли сейчас предает тех, кто доверял ему, чтобы спасти что-то более важное и спасти честь того, что убивает сам же? Это всего лишь путь шиноби. — Шисуи… — О, Господи, я все понимаю, малыш Итачи, — внезапно перебил его Шисуи. — Я знал, что рано или поздно Корень АНБУ пойдет на такой шаг, они постоянно ходили вокруг да около, что бы я ни делал, чтобы избежать конфликта или хотя бы смягчить его. Но я не мог даже подумать, что они будут шантажировать тебя теперь, ведь так? Они шантажируют тебя братом? Я не мог представить, что именно ты сделаешь это. Видимо, у них совсем безвыходное положение, если они зашли так далеко. Клан Учиха всегда был обречен на провал, я особенно ясно это понял, когда твой отец отдал перед смертью мне все свои дела. Ты помнишь, о чем мы мечтали детьми, малыш Итачи? О мире в наших домах, о мире в нашем клане. Итачи, я тогда… я тогда не набрался смелости прийти к тебе в тюрьму, и твой брат был с тобой рядом, он бы не стал меня слушать и правильно бы сделал, но я просил прощение у твоих родителей. Мне было так обидно и зло, что ты сам сломал себе судьбу, сломал ее брату и бросил всех нас, и теперь ты вынужден влачить последствия своих шагов. Ты — будущий глава клана, лучший из Учиха, лучший в Конохе, и… бросить наш клан, деревню, ради того, кто и так всегда был с тобой, кто просто твой брат. Но ты все равно мой младший брат, я так виноват перед тобой, если бы я мог выпросить у тебя прощ… — Остановись, Шисуи. Я пришел не за этим. Мне не за что прощать. — Но ты должен понять… — Я понимаю. Я все понимаю. Шисуи коротко вздохнул, безотрывно смотря в глаза Итачи, так же, как когда-то давно. — Хорошо. Говори, Итачи, что ты хочешь? Я помогу тебе. — Чем же? — Чем угодно, я должен искупить свою вину перед тобой и Саске, я не хочу после смерти томиться в аду, поскольку у меня нет объяснений того, зачем я это сделал. Я помогу тебе ценой чего угодно и как угодно. — Ладно, — Итачи сдержанно и сухо кивнул, удовлетворенный услышанным ответом. — Ты должен помочь мне расправиться с Учиха, потом я встречусь с АНБУ, иди за мной, чтобы тебя не заметили, стой рядом на случай, если они все-таки решат меня убить, ты мне понадобишься. Как я сказал, я не буду убивать тебя, я не хочу этого делать. Ты согласен? Шисуи молчал. — Я понимаю, — мягко продолжил Итачи, — что убивать Учиха ты не хочешь, как и я не хочу этого делать. Но… — Не говори глупостей. Шисуи усмехнулся. — Учиха. Учиха… Не говори глупостей, малыш Итачи. Чем еще я могу помочь, кроме этого? — Шисуи встал с татами. Лицо его было так же непроницаемо, как и лицо Итачи. — Я должен иметь гарантии того, что моего брата не тронут. Ты мне должен в этом помочь. Пожалуйста. Ради бога. Ты должен мне помочь уберечь его. Шисуи кивнул головой. — Не волнуйся, малыш Итачи. С головы твоего брата не упадет ни волоса. Я отдам жизнь ради этого, если будет нужно. Итачи в ответ только поджал губы. Да, Учиха всегда были обречены, и все, что мог сделать Шисуи ради них, это прекратить их мучения и пустые метания, которые смешали бы их имя с позором. Пусть лучше они погибнут так, чем как преступники. Деревня и люди в ней неблагодарны, это Шисуи окончательно понял, когда узнал о том, к чему они приговорили Учиху Итачи и его младшего брата. У него была надежда, что их оправдают, но Коноха же попросту убила их. Неблагодарность не заслуживает преданности себе, потому Шисуи не ответил на вопрос Итачи: ведь он больше не был предан ни клану, ни деревне, ни даже самому себе. *** Дом за домом, семья за семьей, человек за человеком — Итачи давно не видел столько крови, столько трупов, искаженных гибелью и агонией боли лиц, лишь неясные детские воспоминания о войне могли уступить этой зверской картине. Оставляя после себя смерть в каждом из пустых домов, Итачи ощущал неприятный осадок, когда понимал, что уничтожает своих же знакомых, людей, с которыми ел во время праздников за одним столом, делился оружием на заданиях, вместе тренировался, учил и был ими обучен. Этот осадок с каждой минутой становился все сильнее и тяжелее, гремел в голове, стучал с горячей кровью в висках, мучил, не давал покоя и сил, пока Итачи в одном из внутренних садов не облокотился бессильно о старое корявое дерево, изъеденное паразитами, секунду давая себе на передышку, чтобы почти тут же покинуть дом, ставший могилой одной из семьи Учиха. Никаких криков, ни звука, а кто слышал, те тут же погибали. Кровь, катана, темнота, луна, холод, трупы, смерть — Итачи помнил и понимал только их, все быстрее теряя связь с реальностью, сознанием и способностью осознавать ситуацию, почти на автопилоте двигаясь и делая то, что должен. Должен. Всю жизнь кому-то должен, кому угодно, но не себе. Всем вокруг, но не своей жизни. Вздох, кровь, жар, бред, сумасшествие. Рубить, сильнее. Боги, сильнее! Боги, прекратите! Умоляю, прекратите, прекратите пачкать мои руки в собственной родной крови. В итоге в последнем доме, когда голова вскипела от безумия, когда постепенно проснулась действительная, почти подсознательная жажда крови и убийства, чувство пульсирующей и зависящей от взмаха твоей руки жизни простого смертного человека, когда Итачи перестал осознавать, кто он — убийца, маньяк, спаситель, безумец, жертва, бог, правосудие, зло, — он случайно столкнулся с Шисуи, только что убившим небольшую семью. Они взглянули в глаза друг друга и поняли: это конец. Конец не только миссии, но и всему, чем они жили. Конец их мира, конец их жизней. С осознанием того, что все кончилось, пришла дикая слабость, почти отчаяние — Боги, вы довольны, вам понравилась умертвленная мною кровь?! насладились?! наслаждайтесь, наслаждайтесь пролитой кровью, упивайтесь и давитесь ей, разливая из кубков по небу, — Итачи облокотился рукой о стену, роняя катану с глухим и громким в мертвой тишине стуком на пол, снова закашлял, зажмуриваясь. Кашель оказался влажным, но без крови. Периодически у Итачи за всю жизнь бывали подобные приступы, но значения он им не придавал, а сейчас, когда внезапно внутреннее состояние вышло из равновесия, организм сдался. Итачи, прикрыв как у мертвеца холодной ладонью лицо, тяжело в нее дышал, влажным дыханием согревая замерзшую кожу. Миссия вымотала его психически, душевно, и хотя в крови еще текла сила, использовать ее разум отказывался. Перед глазами мелькали картины убитых, сводя с ума и сбивая с толку, казалось, сознание вот-вот ускользнет вместе с полом из-под ног: сколько погибло людей — маленьких, невинных, ни о чем не знающих, вынужденных страдать из-за тех, о ком они не имеют понятия. Разбирать, кто прав, а кто виноват, у Итачи не было ни сил, ни желания. Он стоял в темной комнате вне способности понимать и думать, внутри все замирало, стучало, а на лице — Итачи даже не подозревал — была все та же маска, которая словно навсегда приросла теперь вне зависимости от ситуации. С ней легче, с ней проще, чем жить с лицом человека, ведь он так уязвим, так слаб. Итачи хотел стать сильным благодаря Саске, но стал ли? Теперь его одолевали крупные сомнения по этому поводу. Оглядываясь назад и смотря на свои руки убийцы, ему казалось, что способность чувствовать и ощущать потеряна для него навсегда, поскольку в сердце не осталось ни крупицы тепла, только пустота и слабость. Вечно гореть в аду ему, проклятому сотнями душ. Шисуи положил руку на плечо Итачи, неожиданно твердо и крепко, для поддержки или напоминания о том, что осталось уже немногое. Где-то в глубине души Итачи ощущал слабые болезненные волны благодарности за то, что Шисуи был с ним, помог ему и готов был исправить свои ошибки и вину. Когда-то давно они оба мечтали о совершенном мире, но, как и все люди, они оказались слабы и ущербны, однако Итачи признал свою неидеальность и наслаждался ею, поскольку лишь она давала надежду на нечто лучшее. Он был благодарен тому, что не стал совершенством, каким видели или хотели видеть его все вокруг. Итачи наклонился за упавшей на татами катаной, оставившей маленький бурый след под собой. Его миссия на этом заканчивалась, следовала теперь другая, но уже лишь с выгодой для одного себя. Скоро уже начнет светать, луна медленно бледнела и готовилась раствориться в предрассветных лучах, но пока все так же высоко стояла в еще темном небе, ясном, без единого темного облака на нем. Снова будет светить солнце, снова люди будут жить, снова крестьянин затянет свою унылую песню, запрягая крупных волов в повозку, а клана Учиха уже не существует, как будто никогда и не было на земле. *** Торуне достаточно долго ждал, удивляясь, что не услышал ни единого крика в поселке. Итачи стоило отдать должное, он был истинным мастером, неудивительно, что ему все завидовали, гениям всегда желают худших зол, и лишь немногое способны чисто восхищаться, не поддаваясь зависти. Торуне завидовал и не скрывал этого. Он был опытным шиноби, прошедшим через войны и другие трудные испытания, но жалко уступал почти мальчишке. Он стоял, оперевшись спиной о дерево, и смотрел на горизонт, наконец блеснувший на востоке теплыми светлыми красками, алыми, но еще очень несмелыми, как случайный мазок на гравюре. Возле Торуне на плотной подстилке, чтобы роса на траве не промочила ее, лежали факелы, с помощью которых запылают дома клана Учиха. Больше проблемы не было, больше угрозы для деревни и ее глав также не было, а старый и больной Хокаге не подозревал, что делают за его спиной его же люди. Ему скажут, что виноват Учиха Итачи, он, может, не поверит, но ему принесут доказательства, а они будут, Шимура Данзо пообещал Хё позаботиться об этом, последнего пункта идеального плана не знал лишь Торуне. Шиноби лишь пешка на доске, которую можно убрать одним ходом короля или королевы, или же другой пешки. Хё, тайно вернувшись от Шимуры, теперь прятался в засаде, наблюдая за тем, как ожидает Торуне появления Итачи. Тот не заставил себя ждать, бесшумно выходя из зарослей кустов, опустив вдоль тела руки в защитных доспехах АНБУ. Торуне, обернувшись на шум, расслабился, оглядел Итачи и усмехнулся, сделав шаг от дерева: — Без проблем? Итачи кивнул головой. Ничто не выдавало того, что он только что сделал, в его глазах с момента ухода ничего не изменилось, лишь капли уже бурой и засохшей крови и сладкий запах трупов говорили о жесткости, в которой в очередной раз увязла Коноха. Деревня стояла на костях, немногие знали об этом, беспечно смеясь и улыбаясь. Они не знали, чего стоит некоторым людям одна подаренная возможность человечеству по-прежнему улыбаться. Торуне недобро усмехнулся, отворачиваясь в сторону и нагибаясь за факелами: — Я знал, что вы не подведете нас. В вас оказалось больше стали и нервов, чем я думал. Убивать своих же — у вас устойчивая психика и настоящая любовь к Скрытому Листу. В Корне АНБУ немногие проходят испытание, когда надо убить близкого человека. И… Слова оборвались неприятно резко. Торуне хрипло и слабо втянул в легкие воздух, когда почувствовал пронзительную и нарастающую боль в районе груди. Он не понимал, что произошло, он только ощутил, что его пригвоздили к дереву, приподняв над землей; когда руки попытались оттолкнуться от ствола, тело пронзила такая адская боль, что Торуне едва сдержал крик, морщась и отплевываясь кровью:  — Сукин сын! Одной жертвой больше, одной жертвой меньше — Итачи уже было все равно после того, что он сделал. Вынув из тела Торуне катану, он безразлично начал наблюдать, как оно медленно оседает на землю, едва шевелясь то ли от боли, то ли из-за того, что жизнь постепенно уходила из своего пристанища, покрывая его веки слабостью. Боль. Может ли боль Торуне сравниться с той, что испытал Итачи, когда понял: Саске может умереть раньше него, на его руках, на его глазах? Когда отталкивал, лгал, видя в глазах напротив болезненную ревность? Когда понял, что потерял все навсегда, что у него все отняли, и неизвестно, жив ли действительно Саске, умер ли? Неизвестность жестока. Торуне не мог знать, что его физическая боль не сравниться со слабостью в душе Итачи. Тот нагнулся к умирающему, чье лицо искажалось в гримасе, после того как с него сняли маску АНБУ, отбросив ее в сторону. — Торуне-сан, — голос Итачи звучал спокойно и до тошноты вежливо, — ничего личного, я просто хотел бы заручиться уверенностью в том, что моего брата не тронут и пальцем. Вряд ли бы вы мне отдали сами эту вещь, я вынужден… — Ублюдок! — Я вынужден это сделать. Итачи вытащил из-за своего пояса кунай и быстро, без промедления или задержки, вонзил его во впадину на шее Торуне, и, не обращая внимания на то, что руки умирающего начали судорожно цепляться за его одежду, грозясь разорвать ее, он принялся снимать чужой плащ и шарить по чужим одежде и телу, пока не дотронулся до твердого уплотнения на нагрудном кармане. Чтобы не терять время, пришлось его разрезать тем же ножом; вытерев руки о себя, чтобы они не были в крови, Итачи вытащил драгоценный для жизни Саске свиток, бережно, как самую наиценнейшую вещь пряча его себе под одежду, и в то же самое время услышал шорох звуков борьбы, но беспокоиться было не о чем: из ближайшего укрытия появился Шисуи, оттирая руки от крови Хё, чье тело осталось лежать в кустах, ставших его могилой. — Спасибо, — коротко ограничился благодарностями Итачи, между тем поднимая с земли факелы. — Больше никого нет, — доложил Шисуи, также нагибаясь вниз, чтобы помочь, но его спокойным жестом остановили: Итачи, на секунду выпрямившись, протягивал свиток: — Возьми. Я не должен рисковать сейчас этим. Шисуи, переводя взгляд со свитка на своего друга, взял протянутую ему вещь, быстро убирая ее к себе. — Я не уверен, что для меня кончились все дела с Конохой. Когда я закончу, приду к тебе. Жди меня у нашего места, где мы тренировались. Если что, поклянись, что будешь следить за Саске, и в случае чего используй это для угрозы Конохе. Прочитай, поймешь, что я имею в виду. Итачи серьезно взглянул в глаза напротив, ожидая ответа, и увидел его там, а потом подхватил остальные факелы и почти мгновенно скрылся в темноте леса, чувствуя на своей спине долгий взгляд. В конце концов, неважно, что будет в последнем аккорде, у Итачи было то, что даже после его смерти будет охранять брата. Поэтому он уверенно шагнул в мертвый поселок, поджигая первый из факелов. *** Яркое зарево от огня поднималось высоко, сияя на еще темном небе оранжево-красным бликом. Жадные языки пламени, треща и полыхая жаром как тяжелый гул пчел или топот тысяч и тысяч людей, идущих по твердой и утоптанной земле, съедали за собой каждый дом, каждую семью, не давая сладкому смраду разлагающихся трупов днем затянуть воздух Конохи. Итачи был уверен, что в деревне люди уже всполошились, несмотря на то, что селение Учиха находилось за основной чертой Скрытого Листа — такой пожар, таких масштабов, с оглушающим гулом, где Итачи не мог слышать даже своего тяжелого дыхания, не мог быть не замечен в Конохе. А значит, пора было уходить отсюда, пока люди только с недоумением смотрят на зарево. Итачи в последнюю очередь остановился возле своего дома, сжимая в руке горящую доску от какого-то уже канувшего черными обломками угля жилища. Он слышал за спиной нарастающий гул костра, слышал, как пламя подбирается все ближе, и уже, кажется, горел их сад, любимый сад матери и такой же любимый самим Итачи. Это было единственное место, где он при жизни здесь мог расслабиться и отдохнуть, наслаждаясь воздухом леса и безмолвием, всегда окружавшим их окраину. Впервые за ночь сердце его сжалось настолько сильно, настолько болезненно и оглушительно, что в губах и кончиках пальцев поднялась колючая, пылающая дрожь. Сожаление или страх, Итачи не знал, как назвать эту тоску, почти отчаяние от своего внезапного бессилия: он едва-едва мирился с мыслью, что сожжет свой же родной дом, который он всегда любил и возвращался сюда с удовольствием, с любовью к самим его стенам. Дом, с которого все началось, с ним же все и закончится. Итачи вошел в калитку заднего двора, теперь точно убедившись, что чайная беседка охвачена огнем, полыхавшим в той части сада. Итачи не спеша шел по большим камням к парадному входу, подошел к седзи и открыл их: в глаза ударила безмолвная темнота и тишина, исчезнувшие из-за яркого огня горящего в руках факела. — Я вернулся. Холодно. Пусто. Безмолвно. Слышишь, как пусто? Радуйся, Учиха Итачи, торжествуй на собственной могиле! Впервые он приходил в такой дом, безжизненный, мертвый, как и его жизнь. Итачи единственный раз за ночь снял свою обувь, босиком ступая все по тем же холодным и неровным доскам, стесанным многолетней ходьбой по ним; он уверенно шел по коридорам, поочередно заходил в комнаты, поджигал татами на полу и вспоминал, как три месяца назад мать просила его с Саске вынести их во двор на солнце. Долго смотрел перед тем, как пойти дальше, как огонь убивает все, что было связано с жизнью здесь. И своя комната, и родителей, и Саске, и гостиная, и кухня — Итачи вышел в сад: впервые за ночь в нем что-то замерло и окончательно умерло с треском вспыхнувшего ярким пожаром дома. Он теперь ярко горел, как факел, как спичка, дом, крепкий дом, любимый, свой, надежный, в стенах которого прошла вся жизнь, стены которого Итачи любил. Последнее, что отобрали у него, это место, где он родился. Саске родился не здесь, его первый крик оглушил комнаты их тетки, и лишь один Итачи впервые увидел свет в этих стенах. Опустошенный, мертвый, надломленный, но все же не сломанный, он шел по саду, собираясь через черный ход покинуть навсегда то, что перестало существовать. Но внезапно, дойдя до того места, где напротив были седзи в его комнату, Итачи остановился, как будто не веря своим глазам. У его окна с его рождения росло небольшое деревце. Итачи видел, как оно росло, они крепли и поднимались вместе, но оно всегда оставалось вечно зеленым, сколько бы они всей семьей ни высматривали в гуще кривых сплетенных веток бутоны. Но сегодня впервые за двадцать два года оно цвело. Ярко-алыми цветами. Итачи поджал губы, грустно усмехаясь. Он мечтал увидеть, какого цвета у его любимца, посаженного в честь его рождения, цветы, а оказалось, что цвета крови. Кровь. Она всюду, пролитая его рукой, да и сотнями других рук. Грязная земля, столетиями впитывающая в себя темную кровь невинных и виновных, сколько еще ты будешь держать это в себе? Внезапно Итачи как человек, забывший нечто очень важное, обернулся, охватывая блестящим взглядом горящий дом и как будто что-то вспоминая. «Помнишь мой первый кунай, который купил на ярмарке отец? Я всегда носил его с собой, но никогда не пользовался. Он был моим талисманом, символом моей жизни шиноби». «Кунай! Кунай Саске!» Итачи, почти не понимая того, что делает, словно обезумев ринулся в горящий дом, вот-вот грозящий обвалиться ему на голову. Саске никогда больше не увидит этот кунай и не скажет, что это его талисман, тот ушел из его судьбы, но теперь оказался жизненно важным Итачи, который ухватился за мысль о нем как за последнюю соломинку в том водовороте, в котором тонул. Если младший брат так дорожил вещью, которая была его талисманом, Итачи желал получить ее себе и хранить у своего сердца как память о Саске, как собственную поддержку, как память об отце, о матери, о доме, о Конохе, о жизни, которой нет, и никогда уже не будет, что бы ни было впереди. Даже живя так, как жил раньше, повторяя то, что делал раньше и что приносило удовольствие и радость, прошлое все равно нельзя вернуть. Мысли, чувства, ощущения — они не возвращаются. А пустые действия как насмешка над теплом, хранящимся в воспоминаниях. Итачи едва видел в смоге и копоти дыма, его глаза обжигало огнем, слепило, они слезились, он задыхался, снова начался приступ кашля, слюна перемешалась с бледно-розовой кровью; но Итачи все так же рвался вперед, наугад, почти не видя, ослепленный ярким светом, который обжигал кожу рук. Вот он, ад. Огонь, из которого выхода нет. Это — твоя жизнь, Учиха Итачи, это — твоя могила. Смирись. Смирись же уже! Упади же уже и не встань, не встань, сдайся, задохнись! Комната Саске пылала. Итачи не мешкал, зная, где брат хранил свою реликвию. В плетенной коробке, увы, горящей. Итачи был без обуви, он поранил стопы до крови, обжег их, едва шел; катаной толкнул коробку, откуда вывалилось тлеющее барахло, среди которого о татами стукнулось что-то твердое. Клинком быстро разбросав ненужные вещи, Итачи наконец нашел тот самый кунай, самый обычный на вид, самый дешевый, но на нем старательно было выплавлено еще детской рукой имя. Саске. Итачи взял его в руки и тут же со стоном выпустил обратно, обжигая раскаленным в огне металлом ладони. До крови закусив пересохшие и потрескавшиеся губы, Итачи, весь в копоти, в угле, с ожогами, задыхающийся, кашляющий, снова поднял кунай, потом куда-то ринулся, закашлял — он не помнил, как рухнул в саду на землю, буквально теряя на ней сознание и крепко впиваясь ногтями в ее темный грунт, раздирая его и вырывая с корнем сорняковую траву. Хрип. Покрасневшая и опухшая рука по-прежнему крепко и не отпуская держала раскаленный огнем кунай. Боль от ожога начала доставлять удовольствие, жестокое, смертельное удовольствие. Итачи не мог встать, слыша, как позади него с громким грохотом обваливается его дом. Он в изнеможении лежал на холодной земле, едва сдерживая в себе порыв то ли ошеломляющего, страшного рыдания, то ли разрывающего, безумного смеха; однако Итачи все же засунул за пояс кунай брата и тяжело, как раненный бык поднялся на колени, хрипло дыша открытым ртом. «Неужели все? Все? Совсем все?» Веселись, чудовище клана Учиха, веселись, гадкое и проклятое отродье, уродство, дрянная подделка, недочеловек. Конец своей жизни все же пришел вне зависимости от конца жизни Саске. Эта мысль почему-то принесла и почти умиротворение уже умирающего человека, и раздражение, и грусть, и тоску, и обреченность. Что делать? Вставать и падать, идти и существовать — это просто жизнь, ее надо принимать, ведь все же есть, ради чего жить, ради чего Итачи опять встал, опять почувствовал нужным набраться сил. Саске не нужен рядом, сама мысль о том, что за его жизнью надо пристально следить, поднимала с земли. Итачи попытался встать, неуклюже, неловко и слабо, слыша где-то вдали голоса: вот и люди явились на пепелище и в ужасе смотрят на полыхающее поле смерти. Итачи поймал себя на мысли, что надо как можно скорее уходить, ведь его ждет Шисуи, пусть подкашивались ноги, дрожали губы; но как только Итачи более менее выровнялся и твердо встал на землю, последнее, что он запомнил, это чей-то шорох за спиной, вспышку в глазах, оглушительную боль и темноту, разливающуюся с долгожданной тишиной. Далее наступило небытие, в которое провалился Итачи, как подкошенный упав на землю, оглушенный по голове прикладом рукоятки катаны одного из тайных членов Корня АНБУ. *** Однажды, когда-то очень давно Фугаку, сидя с Итачи на веранде их дома, сказал, что человек способен по-настоящему неудержимо и страшно страдать лишь от своей собственной руки. Другие люди только побуждают их мысли и чувства начать жить по-новому, тогда как сам человек начинает использовать это против себя. Убийство своих же родственников не так сильно потрясло Итачи, как та мысль, что это была невинная, детская, старческая кровь. Он не мог смириться, что как последний грязный подлец и мерзавец, сумасшедший убил спящих людей, беззащитных, готовых умолять, ничего не знающих о восстании, — разве это справедливо? Верное ли, что все жертвы справедливы? Все тюрьмы Скрытого Листа для убийц были сооружены так, чтобы осужденного, приговоренного к казни или пыткам, приходилось вести через всю деревню, чтобы люди видели, чтобы люди осуждали и трепетали от страха и понимали, что им не позволено делать в этой жизни все, что стоит выше или ниже их; насколько ужасно убийство, даже если оно во имя чего-то? Как бы то ни было, убийство оно оставалось собой в любом случае, стало быть, в любом из исходов убийцу ждала одинаковая участь. Тюрьма для убийц была старая, стоящая на отшибе города, уходила она в подземелье, глухое и мрачное. Здесь было все: сырость камеры, мрак, крысы, мерный стук капель, сводящий с ума забившихся в угол приговоренных к казни; цепи, холодная земля, глиняный черепок, в котором плавала мутная лужица протухшей и скользкой воды — идеальный способ покончить с собой. В то же время предложение на благородное самоубийство, которое очистит честь имени и семьи. Камеры были теми местами, где осужденные наконец-то сходили с ума и приобретали в крови больший ужас. Выход отсюда был только в объятия холодной и всеобъемлющей, жаждущей людских душ смерти. Все, что почувствовал Итачи, очнувшись, невероятную глухую и тупую боль в затылке и в распухших ладонях и слабость, разливающуюся по телу. Он ощущал холод, точно холод, всем телом чувствовал под собой холодную землю, на которой лежал. Вокруг была тишина. С закрытыми веками, которые словно налились расплавленным остывшим свинцом, Итачи попытался двинуться, хотя бы привстать или перевернуться, но тело как будто обмякло и перестало повиноваться своему хозяину, стало безвольным, невероятно тяжелым, набитым железом. Удалось слабо пошевелить правой ногой, но тут же в районе щиколотки что-то впилось в кожу, раздирая ее. Страшно ныли раненые стопы с занозами и порезами, ожогами. Теперь на них не ступить. В конце концов, Итачи открыл глаза, сталкиваясь один к одному с непроглядной и вязкой темнотой. Собрав свои силы, он приподнялся на невероятно слабых, но недрогнувших руках, стискивая зубы, морщась от боли в затылке и ладонях и борясь с туманом в голове. Приняв сидячее положение, в поиске опоры Итачи откинулся назад на, как оказалось, снова холодную стену. Додумывать не надо было, да и рассматривать место вокруг себя тоже лишний раз не стоило, чтобы узнать холод и темноту, только на этот раз обе ноги были в оковах, цепи которых тянулись к стенам. Руки были свободны; Итачи думал о том, где-то глубоко в душе он всегда знал, что его так просто не отпустят. Коноха не была благодарной. Ее защитники, жертвуя, умирали, на их место находили новых, а о старых тут же забывали, хорошо, если без клейма вечного позора на до этого добром имени. Это была участь многих шиноби, не одного Итачи, он не был первым и, увы, не был последним. Его могли с полным на то правом казнить, убить, оклеветать, приписать все нераскрытые преступления, никто не станет его защищать, люди ужаснутся, покачают головами. Они суеверны, они просто огромная толпа, готовая растерзать того, на кого укажут. Эта грязь была не только в Скрытом Листе, но и в каждой деревне шиноби. Это был особый мир с лицемерием, жертвами, патриотизмом, жестокостью, подлостями, предательствами, смертями, хитростью, коварством. Это мир никогда не поймет обычный человек, в нем все кажется обманчивым. Здесь выживут только шиноби, и то, не все. Однако как актеры не выживут без театра, так шиноби никто без своего дела. Он готов умирать, жертвовать, отдавать все, потому что без этого его ждет обычная смерть от тоски, лучше он погибнет на задании. Шиноби — это призвание, это жизнь, без нее не будет существовать тысяч людей, знающих о том, что это такое, но не способных выжить без оружия за поясом. Шиноби наслаждается этой жизнью. Для него честь — сделать подвиг вне зависимости от его последствия. Итачи не удивился, когда понял, в каком он оказался положении. Одна ошибка на миллион. Всегда смотри, кто сзади тебя. Он всегда учил этому Саске, а сам попался на почти детскую обманку. После всего того, что он перетерпел, этому можно лишь улыбнуться, но никак не огорчиться. Наконец, глаза, которые привыкли к темноте, начали различать в одном из углов неясный силуэт, сидящий на полу. Итачи, инстинктивно подтянув ноги к себе и прижавшись к стене, глухо, сам не узнавая своего осипшего голоса, спросил: — Кто здесь? Ему сначала не отвечали. Итачи щурился до боли в глазах, всматриваясь вглубь теней, думая, что ему всего лишь показалось, но нет, все же там кто-то точно был. Чья-то массивная фигура, но сколько глаза ни вглядывались в темноту, до рези в них, нельзя было понять и разобрать, кто это. В камере было еще более темно и холодно, чем в той, где они сидели с Саске; шурша, по колену пробежалась крыса, заставляя Итачи ненароком вздрогнуть. Судя по цепям на ногах, это, скорее всего, была знаменитая тюрьма для самых опасных преступников и убийц Скрытого Листа, славящаяся неоправданной жестокостью своих надзирателей и подвалами. Итачи снова кашлянул, в последнее время с того дня, как Изуна принес ложную, но все же роковую для судьбы весть, кашель никак не прекращался. Итачи продолжал откашливаться, обагряя руки кровью, смешанной со слюной. Где-то очень далеко чужим голом в его голове промелькнула мысль о том, что ни дома, ни Учиха — ничего, что связывало с жизнью здесь, с прошлым, нет. Не существует в природе, как будто никогда и не было. Когда тебя так же не станет, ничего в этом мире не изменится. Ничего. Есть ты, нет тебя — ты лишь тело, то, что сгниет, что безвозвратно умрет, когда умрут те, кто помнил о тебе. Ты лишь очередное удобрение кладбищенским цветам ликорисам, цветущим на могилах. Ты — прах. — Итачи, я хотел бы поблагодарить тебя лично за оказанную тобой услугу. Тот, прокашливаясь, поднял свои глаза, снова заглядывая в угол напротив. До сих пор не было ничего видно, но, к счастью, голос этого человека говорил сам за себя. — Не думал, что еще встречусь с вами лично, — Итачи прочистил горло, — Шимура-сама. Тот в ответ только фыркнул и серьезно продолжил: — Я никогда не сомневался в тебе, ты превосходен. Мне очень жаль, что так все получилось. На секунду повисло тяжелое молчание, терпеливо ожидающее ответа на последнюю реплику. — Мне тоже жаль, Шимура-сама, — голос Итачи источал спокойствие и вежливый холод, — но вы могли бы и не впутывать в это моего брата, я бы помог Конохе и так. Данзо пошевелился на своем месте, тяжело вздохнув после слов Итачи, как будто недовольный услышанным. — Мне было интересно, насколько на самом деле крепка ваша связь. Я был уверен, что ты временно тронулся рассудком. Но, к сожалению, я был не прав. Твой брат — порча. Он должен оставить тебя, более того, пусть он ненавидит тебя, тебе так легче будет вернуться к тому, что ты оставил. Я ждал момента, когда ты оттолкнешь мальчишку, но ты так и не сделал этого. Изуна-сан несколько помог, но, однако, я не думаю, что в угоду нам. Во всяком случае, я рад, Итачи, что ты сделал правильный выбор. Мы все благодарны тебе. Ты дал нам возможность жить. Помолчав, Данзо добавил, но уже с бóльшими горечью и недовольством в голосе: — Итачи, ты идеален во всем, но единственная твоя ошибка в том, что ты так глупо дорожишь жизнью какого-то мальчишки. Скажи, зачем он тебе был нужен? У тебя было блестящее будущее, я бы обязательно взял тебя в Корень АНБУ, я сделал бы тебе имя, славу, неужели променять такую редкостно изумительную карьеру на желторотого юнца было хорошей идеей? Итачи молчал и своим безмолвием явно давал понять, что отвечать на этот вопрос он не собирается. По какой причине — это уже никогда не будет известно Шимуре. В конце концов, тот встал со своего места, медленно и важно, запахивая край своей широкой и дорогой одежды, подошел к Итачи, встав перед ним и над ним, навис, пронзая своими глазами, как победитель встает над побежденным. Итачи не смотрел на него, но чувствовал на себе чужой пристальный взгляд. — И все же, — прохрипел Шимура своим скрипящим голосом, — мне все равно, что толкнуло тебя на такую глупость, но ты сделал ошибку, совершил преступление, тебе надо платить наравне с остальными людьми, будь ты в Корне, мы бы тебя защитили или же, вероятнее всего, изначально ты бы от скуки не думал о глупостях. Зря твой отец не отдал тебя с детства к нам, в Корень, клянусь Богами и храмом, ты был бы лучшим из всех, твоя карьера не знала бы себе равных, даже сейчас, несовершенный из-за человеческих эмоций, ты великолепен, ты непревзойдённый, для Корня ты был бы дороже и значимее всех. Все твой упрямый и глупый отец, Итачи, это он, он всегда все начинал, его ты должен винить в своих бедах, в своем несовершенстве, в крови, пролитой тобой, ты расплатился за его ошибки, как и твой брат. Учиха сами виноваты, Итачи, не думай о том, что сделал. Ты лишь сделал то, что обязан был как их действительный лидер, как настоящий шиноби Конохи. — Возможно, — уклончиво ответил Итачи, снова замолкая. Замечая, что ни интереса, ни желания поговорить или расспросить о чем-либо у него не возникает, Шимура, оперевшись двумя сухими и сморщенными руками на свою трость, кашлянул, продолжая: — У меня к тебе будет маленький вопрос: зачем тебе и твоему другу понадобилось убивать таких редкостно отличных шиноби как Торуне и Хё? Конечно, я подозревал, что Торуне падет жертвой твоей ненависти к нам, но Хё? Итачи поднял голову. Его темные волосы, собранные в хвост, растрепались, рваными и грязными прядями спускаясь на лицо, почерневшее от золы. — Шисуи жив? — Да, — гордо отрезал Данзо. — У меня есть дополнительные глаза, помимо покойного Хё. Я никогда не ставлю на одного человека. Твоего подельника, Шисуи, мы поймали, однако он в лучшем положении, чем ты. Мне не в чем его обвинять, он, я решил, будет сопровождать тебя в будущем. Тебе понадобится рядом знакомый человек. И, конечно, наша охрана. В конце концов мне не жалко отдать людей ради защиты Скрытого Листа, как и тебе. Так что ты искал у Торуне? Итачи помолчал, собираясь с мыслями. — Ничего. — И все же, ты что-то взял. У меня есть свид… — Оружие. Шимура-сама, я хотел бы так же задать вам вопрос: что я тут делаю? Мне казалось, что мы уже договорились обо всем. — Именно, — подтвердил Данзо. — Но ты слишком опасен для меня в любом случае, даже если мы подпишем миллион соглашений, ты многое знаешь, но убивать я тебя не хочу, поскольку ты мне нравишься, бесполезно это отрицать, и я благодарен тебе за твою помощь, я всегда надеялся на нее, ты лучший шиноби в истории Листа. Твой брат мне совсем не нравится, и я не желаю, чтобы он и дальше портил тебя своим присутствием. Я мог бы положиться на тебя, но помня о твоей слабости и несовершенности, которая дважды погубила тебя, мне нужно удостовериться в том, что я могу забыть о твоем существовании. По крайней мере, пока. — Так что вам надо? — Люди удивились, узнав, что ты жив. Теперь, после резни Учиха, ты истинный дьявол в их глазах. Боюсь, толпа будет думать, что ты — маг или действительно продал душу сатане. Мы переведем тебя сегодня в другое место, увы, как преступника, пешком. Мы должны сыграть на публику, и публика горит желанием увидеться с тобой, кроме того, это традиция. Готовься встретить ненависть, люди говорят, что ты ненормальный, называют тебя чудовищем, им непонятная мысль о том, чтобы избавиться от своих же родственников. Позже мы скажем, что ты сбежал, и за тобой будут охотиться те, кто осуждает тебя, помни об этом. А пока, прости, Итачи, мы вынуждены быть уверены в том, что ты не предашь нас. Мы обезопасим себя, лишив тебя зрения. Согласись, за триста человек это не наказание. К тому же, мы не квиты за твое прошлое преступление. Для людей ты теперь предатель, так что готовься, таков был твой собственный выбор. Мой выбор? Таков был ваш выбор, моей судьбы, Богов, родителей, рока, но не мой, я здесь ничто не решаю! Итачи в оцепенении молчал, осмысливая прозвучавший приговор. Он казался простым и незатейливым, сказан был так легко и звучал так смешно и ирреально, что всерьез нельзя было воспринять эту полушутку. Итачи тяжелой головой пытался осмыслить то, что ему предназначено пережить, и когда наконец он понял, что означают слова «лишить зрения», мелкая цепь ледяной дрожи скользнула по его спине. Итачи поднял голову вверх: — Но вы же понимаете как никто, что без глаз я не шиноби. Я ничто. — Что поделать, Итачи. — Что поделать?.. После всего вы говорите «что поделать»?! Так просто и легко, как будто я никто, как будто я не отдал все вам в руки, все, все, все! Итачи, опустив голову, жестоко усмехнулся, сдаваясь или скорее понимая, что не может бороться. Ничего не может. Использованная, брошенная, переломленная пополам стрела. — Что поделать?.. Действительно, вы правы, что поделать. Раз так, то одному я точно счастлив — что больше никогда в жизни не увижу ваше лицо. Данзо промолчал, проглотив эти слова, и отошел в сторону, опираясь на трость. Итачи слышал отдаляющиеся от него шаги, но сам смотрел в пол, нахмурившись. В его до этого спокойных глазах блестела злость, самая настоящая, та, которая бывает редко в жизни. — Жди, за тобой придут. Тишина. Стук двери. Итачи откинул голову назад, закрывая глаза. Последнее испытание — предстать перед жителями его родной деревни. Давай уже, давай, борись со своей дрожью, ничтожество, чудовище, исчадие ада, предатель — верно, Боги? «Мои глаза? Мои глаза». Итачи, опустив голову вниз, приподнял к лицу свои ладони, всматриваясь в них напряженным и тяжелым взглядом. Лишь сейчас, в тишине, приговор принял свои очертания. Не видеть, никогда и ничего. Никогда. Ничего. Жить в вечной темноте, быть бессильным и никому не нужным мусором, шиноби без глаз, без семьи, неспособный к делу — во все времена их убивали как лошадей, они сами убивали себя, не желая быть обузой, не видя свою жизнь без занятия, которому обучались. Итачи судорожно вспоминал все, что видел в жизни, и с ужасом осознавал, что не хочет расставаться со знакомыми образами, со всем, что окружало его. Он вспоминал свою прошлую жизнь, да, она была хороша — Боги, если бы ваше жестокое сердце знало, как она была хороша! — пусть она длилась мгновение, но она была прекрасна, и как тяжело осознавать, что теперь будет лишь темнота в глазах, резь в них, будут лишь звуки, которые никогда не передадут того, что говорило ему зрение. После всего пережитого Итачи не мог нормально реагировать на это, не мог размышлять так, как делал бы это в обычном своем состоянии; его грудь медленно и высоко поднималась, его с головой накрыло отчаяние, ужасное ощущение, граничащее с безумием, с наступающей темнотой камеры, писком крыс, их шорохом — у Итачи задрожали пальцы впервые в его жизни. Есть то, от чего нельзя сбежать, и эта тяжелая неизбежность убивает еще больше, нежели сам факт. Итачи не мог думать, не мог держать себя в руках, он всматривался в свои красные распухшие ладони, не понимая, что тяжело и почти отрывисто дышит. Без глаз быть ничем, неспособным защитить и помочь, не смочь что-либо сделать, быть бессильным. Быть уродливым мусором. *** Итачи всегда считал, что глаза людей - самая страшная вещь. Предстать перед ними, пройти мимо них — едва ли найдутся более дикие и ужасные звери, животные не так жестоки, они действуют по инстинкту, чтобы выжить, прокормить потомство, они не умеют намеренно унизить, убить, а люди — они созданы для этого. Что может быть более ужасным, чем человек? Даже добрые и сострадающие, все, все глубоко внутри несут в себе искру жестокости, все хоть раз в жизни бывали жестокими. Главное оружие человека, его жало, его благодать и несчастье — язык. Люди вокруг, иногда даже оставляя свои дела, действительно качали головами, прикрывали ладонями рот, оборачивались и шептались между собой. «Смотри, это он, это Учиха Итачи», — эта фраза то и дело сыпалась со всех сторон. Все ужасались, в толпе часто можно было различить слова: «он сошел с ума», «здесь что-то не так», «не может быть», «он же мертв!», «это все месть», «если бы его не поймали, он бы убил всю Коноху», «предатель», «сумасшедший, они все были сумасшедшие», «несчастный клан». В глазах людей играли неподдельные страх и непонимание; матери, держа за руку своих детей, приходили в ужас при мысли, что человек мог убить своих же родителей — о том, что Микото и Фугаку были казнены, никто в Конохе не знал, Учиха не считали нужным разглашать это, тщательно скрывая; люди смотрели со страхом и отвращением, как будто они всегда ожидали подвоха от каждого из членов самого сильного клана, а от Итачи особенно; люди смотрели с яростью, они готовы были поддерживать любое решение совета, лишь бы этот дьявол не жил рядом с ними, лишь бы он не добрался до них и их семей и детей, и все спокойно вздыхали, понимая, что теперь они в безопасности. После той новости, что Итачи жив и смог в одиночку убить почти три сотни человек, суеверные люди еще больше уверовали в то, что братья Учиха были детьми сатаны или продали свою душу ради силы ему, особенно Итачи, в нем и жил сам дьявол, некоторые из жителей деревни, самые трусливые и трясущиеся от предрассудков, осмеливались кидать мелкие камни ему под ноги. Некоторые же действительно смотрели с состраданием, жалостью, повторяли: «Как же так? Не верим, здесь какая-то ошибка», не все яро ненавидели, Коноха разделилась на два равных лагеря. Были те, кто не мог понять, что случилось, они пытались любыми способами перед самими собой оправдать Итачи и его поступок, и делали это с успехом, ведь все можно понять. Те, кто ненавидел клан Учиха, лишь имели повод поглумиться и крикнуть: «Мы говорили! Мы так и знали!». А те, кто был равнодушен или добр к уже мертвому имени, те просто пребывали в ужасе, однако не спешили ни обвинять, ни защищать, как ленивые зрители наблюдая за происходящим. Их не трогали, этого было достаточно. Таких людей было больше всего. Они были более жестокими, самыми жестокими из всего сброда. Итачи было все равно. Уже переодетый в другую одежду, длинную, как саван, он шел в сопровождении шести членов АНБУ и их капитана, шел спокойно, смотря прямо перед собой. После вспышки страха, отчаяния пришло внезапное безразличие и полная апатия. Итачи стало равнодушно все происходящее вокруг и с ним. Его глаза остались все такими же пустыми, стеклянными, холодными. В них не было того, что могло вызвать сочувствие, понимание, в них было что-то вызывающе спокойное, величественное, гордое, но совершенно по-животному бесчувственное, таких глаз не бывает у людей. Смотря ему в глаза, те, кто не могли понять, как это все произошло, осознавали, что человек с таким взглядом способен на убийства, на безжалостные убийства. Люди никогда не понимали этого взгляда, никто его не понимал, поэтому даже те, кто удостаивал Итачи усмешками, в страхе отходили вглубь толпы, стараясь больше не пытаться заглядывать в мертвые глаза мертвого Учихи Итачи. *** Это было небольшое просторное помещение, известное в деревне среди шиноби как «комната допросов Корня АНБУ». Едва в нее войдя, а вернее, будучи резко втолкнутым в нее, Итачи без церемоний, без каких-либо слов и увещеваний, без чтений приговора посадили вниз, на пятки, стискивая его руки за спиной, поднимая вверх голову, при этом грубо стиснув узкий подбородок. Боги, вы смотрите? Смотрите на меня, вам так нравится смотреть на меня. Итачи дали умыться в камере, очистить лицо от копоти пожара, дали материал, чтобы перевязать ноги, но при каждом шаге они болели так сильно, что казалось, приходилось идти по гвоздям. Но Итачи не издал ни стона, поджимая губы и смотря вперед. Испытание предстояло впереди, последнее испытание перед покоем. Итачи все так же молчал, равнодушно уставившись в потолок. Ему было неважно, что сейчас сделают, смирение это или нечто большее, меньшее, он не знал и знать не желал. Единственное, что он желал, - это как можно скорее покинуть Коноху, которую уже почти ненавидел: не из-за своих чувств и переживаний, а из-за ее грязных методов. Итачи не держал зла на жителей деревни, они лишь люди, далекие от правды и политики, но глав Листа искренне ненавидел. Да, ненавидеть обычных жителей глупо, они ни в чем не виноваты. Только вот Саске вряд ли бы разделил с ним эту мысль, и это понимание заставило Итачи наспех подавить теплую улыбку. Человек в черном плаще и с маской на лице держал над чашей с огнем толстую лучину со смолой на ней. Она, плавясь, начинала крупными почерневшими каплями падать в пламя, заставляя огонь затухать и вспыхивать с большими силой и жаром. Все так же держа чашу с пламенем в одной руке, палач передал ее одному из юношей, тоже члену АНБУ, последний раз провел лучиной над огнем, раскаляя и расплавляя смолу, и навис над Итачи, костлявыми пальцами грубо хватаясь за его и так растрепанные и обожженные темные волосы и откидывая его голову назад; затем пальцем поднял верхнее веко, оттянув нижнее и до боли обнажая белок глаза. Глаз инстинктивно моргнул. Палач без жалости или промедления более жестоко надавил на веки, раскрывая их сильнее и не обращая внимания на то, как глаза заслезились. — Не моргай. А вы, — обратился он к шиноби, державшего Итачи, сведя его руки за спиной, — крепче его держите. Руки Итачи сами собой дернулись в крепком захвате, инстинктивно пытаясь вырваться. Едва затихшее отчаяние говорило ему о том, что он больше никогда не увидит небо, никогда не увидит пыльную дорогу, чайных домиков, лиц людей, блеска воды на солнце. При жизни тьма гибели, как стоять одной ногой в могиле и безотрывно смотреть в раскопанную землю. Никогда не видеть мир. Никогда не видеть мир. Никогда не видеть Саске. Никогда! Зрачок расширился до боли широко, веки дрожали; последнее, что увидел Итачи, это нависшую над ним лучину. Смола сорвалась, упав вниз. Шиноби, державший руки Итачи, еще совсем мальчик, не старше Саске или даже младшего него, закусил губу, отводя глаза в сторону, когда тело в его руках дернулось и послышался хриплый вздох, переходящий в стон сдавленного в спешке дьявольского крика. От боли Итачи скреб свои пальцы, разодрал до крови кутикулу у ногтей и случайно вцепился за одежду мальчишки, скручивая ее с такой силой, что она треснула по швам. Судорога исказила лицо Итачи, его тело вздрогнуло само по себе; после сдавленного сорвавшегося полукрика, он больше не произнес ни слова и, благодаря ли силе внутри, благодаря ли гордости, не издал ни единого звука, похожего на стон. Затем второй глаз. Так же грубо, так же мучительно быстро, та же судорога и молчание, в конце прерванное вздохом. — Готово, — сухо произнес человек в черном. Он что-то отложил, это что-то прогремело. Его шаги отдалялись, потом Итачи схватили за ворот одежды, приказывая подниматься, но он нервно сбросил с себя руки, словно прося о нескольких секундах. По его щекам текли слезы вперемешку с кровью. Это происходило со всеми, кого ослепляли; Итачи пытался моргать, ему было больно, слезы все текли, лицо онемело и застыло как посмертная маска, пальцы сами тянулись разодрать глаза, вырвать эту боль, и от того, что вокруг было темно, от сознания того, что Итачи поднимал свою руку, но не видел ее, становилось безудержно и по-животному страшно, однако его подняли за руки опять. Итачи терял равновесие, он не видел, куда идет, он не знал, что с ним, было темно, было больно в глазах, остальное превратилось в ад калейдоскопа атакующих со всех сторон безымянных звуков и предметов, а потом он куда-то шел, слышал крики, разбивающиеся о сознание, обрывки слов, скрип, смешки, и потом его резко отпустили, куда-то грубо толкнув. *** Сколько прошло времени с тех пор, как его лишили зрения, Итачи не имел понятия, для него все смешалось, и он уже не знал, что такое время и как его определить: для него оно перестало течь, подернувшись вечной темнотой и резью в глазах. Он сидел на твердом полу в каком-то помещении, сухом и теплом, это не была камера, хотя Итачи было безразлично, где он и что теперь будет дальше. Он ощущал себя уязвимым ребенком, и какая разница, что впереди, смерть или жизнь, в любом случае ничего не можешь сделать, так и будешь вечно сидеть, гадая, утро сейчас или вечер. Итачи не знал, как теперь ему жить, что он может сейчас и кому нужна эта обуза. Все, чего он желал, — смерти, своей естественной смерти; в том положении, что он находился сейчас, ему недолго осталось. Итачи спокойно, без юношеского трепета, без ошеломительного и пугающего осознания относился к смерти, изведав вечную тьму в глазах. Это избавление, это упокоение, это освобождение, длинный спокойный сон, а Итачи так желал отдохнуть. За свою короткую жизнь длиною в двадцать два года он слишком устал, слишком многое пережил, слишком многое потерял, слишком многое сделал и не сделал, слишком много метался, смотрел, куда надо и не надо было, выбирал, что надо и не надо было, чувствовал то, без чего мог прожить и не мог. Он размышлял так, как будто для него уже все было кончено. Итачи подошел к тому моменту жизни, до которого обычно добираются лишь старики, — к осознанию значения смерти не как нечто пугающего своей неизвестностью, а как покою и исцелению. Он хотел упокоения себе, своему покалеченному телу и душе. Хотел перестать думать, метаться, испытывать боль, а не жить долгие бездарные и бесполезные годы в темноте, в одиночестве, брошенным, возможно, нищим, возможно, пойманным и казненным на месте, голодным, грязным, но в любом случае покинутым всеми: и людьми, и их памятью, и их доверием. Это было его дальнейшей судьбой. Бывший шиноби Скрытого Листа, о котором знали все страны, которого уважали и боялись все, теперь побитый и выброшенный как собака, как старая издыхавшая дворняга, не нужная никому, которую первый встречный, узнав, убьет и получит за это деньги. Такая судьба ждала Итачи, он знал это. Он не мог ничего сделать, кроме как принять это. Итачи не шевелился, сидя там, где его посадили, привыкая к темноте, пытаясь прислушиваться к звукам вокруг, но было тихо, и тишина вперемешку с тьмой в глазах раздражала. Прошло еще некоторое время, пока до слуха не дошел звук шума, кажется, это были открывающиеся седзи и чьи-то шаги. Они становились все громче и ближе, Итачи, как истерзанный зверек подбирая ноги и выпрямляясь, неосознанно поднял голову навстречу подходившему к нему человеку, беспомощно бегая слепыми зрачками под закрытыми веками. Кто-то остановился возле него, Итачи хотел спросить, кто это, но его опередили: — Вставай, Итачи. Это был Шисуи. Он узнал его голос, он почувствовал, как подле него сели на корточки, именно на корточки, и дотронулись до плеча, готовясь помочь подняться. Но Итачи покачал головой, твердо останавливая рукой своего друга. — Не надо, Шисуи. — Почему? — судя по голосу, тот был очень близок. — Открой глаза. Итачи не стал сопротивляться или отказываться. Часто зажмуриваясь, чтобы угомонить оставшееся жжение в глазах и двинуть мышцами застывшего лица, он, моргая, начал открывать их, слезящиеся и слипшиеся от корки крови под ними, пока не раскрыл полностью. Шисуи молчал, Итачи искренне жалел, что не видел его лица. Теперь он уже никогда его не увидит. С этим надо смириться и жить дальше. Хотя бы прожить еще пару дней, чтобы обо всем рассказать Шисуи и попросить о помощи. Рядом что-то заплескалось, какая-то жидкость, до щеки дотронулось нечто влажное, кажется, ткань, которая начала смывать с кожи засохшую кровь. — Ужас. Итачи слепо пытался всмотреться в лицо напротив, как будто появилась возможность хоть чуть-чуть разглядеть раздраженно сдвинутые брови Шисуи и без слов говорящие глаза. Итачи не подозревал, что выглядит так, всматриваясь распухшими, побелевшими и покрасневшими и сразу видно, что слепыми глазами, еще более отвратительно и ужасно. — Что они сделали с тобой? Итачи усмехнулся. Впервые за несколько дней он усмехнулся так непринужденно и как будто с неподдельным облегчением, что еще способен посмеяться над собой и своим положением. — Ничего смешного, — тут же отрезал голос Шисуи. — Это чертовски неприятно, когда я понимаю, что ты смотришь на меня, как будто насквозь по-прежнему пронзаешь взглядом, но при этом ни черта не видишь. К тому же твое лицо обгорело, у тебя будет шрам на подбородке. Давай, — влажная ткань больше не касалась лица, — я помогу тебе встать. — Куда мы? — Итачи подался крепким рукам, служившим ему опорой, и они поддержали его под плечо, пока он вставал, стараясь удержать шаткое равновесие. Шисуи перекинул его руку через шею и, поддерживая Итачи за спину, двинулся с ним, осторожно, чтобы тот имел возможность делать все же пусть и слепые, но твердые и уверенные шаги опухшими и горящими ступнями, прихрамывая и сдерживая боль. — Я немногое знаю. Нас отвезут в какой-то город, будем там жить или скитаться, как получится, но с нами будет еще одна из собак Шимуры что сопровождать, что ждать там. Теперь это всю жизнь будет бежать за тобой по пятам. — Шисуи, — Итачи, словно не обращая внимания на его слова и не придавая им значения, понизил голос и замедлил шаг, — здесь кто-то еще есть? — Нет, мы одни. Пока что. — Что со свитком? — почти одними губами прошептал Итачи. Что бы с ним ни было, но эта вещь, за которую он готов был убить любого, кто посмеет посягнуть на залог неприкосновенности брата, которая была дороже свободы и всего того, что превозносил и переносил Итачи, заставляла насильно думать о жизни. В конце концов, если все уже не так важно, тогда какой толк в смерти, когда можно существовать, пока твоя жизнь — залог жизни Саске. — Он у меня, не волнуйся, сейчас надо думать не об этом, малыш Итачи, — так же тихо отозвался Шисуи, и в его голосе чувствовалась теплая и грустная улыбка. Они резко остановились, Итачи начал чутко прислушиваться, пытаясь понять причину их внезапной остановки, но перед ним всего лишь открылись седзи и не более. Облегчение. Первая мысль Итачи была о том, что их разговор услышали, и он с холодом ощутил, что у него едва ли не остановилось сердце. Никто, никто, никто не должен узнать, что я храню. Если я не смог избежать этой участи, то брат, мой брат ее избежит, Боги, вы не будете смотреть на него, наслаждайтесь мной, но не им. — Шисуи? — Тсс. Они медленно шли по коридору теперь в сопровождении двух членов АНБУ: Итачи не видел, что они не одни. Но как только он услышал это короткое шипение, больше не произнес ни слова. Они все куда-то шли, кажется, вышли на улицу, потому что резко стало холодно, стал слышен ветер и шорох травы под все еще болевшими от пожара и обгоревшими ногами. Итачи шел шатко и неуверенно, слабо и непривычно, то и дело вздрагивал и терял равновесие, когда наступал на неровности или ямы, или когда было особенно больно. Он часто спотыкался, но это не выглядело, как могло сперва показаться, смешно, например, если бы он был зрячим, но наоборот, даже их сопровождающие из Корня хмурились и чувствовали в себе паршивый осадок, иногда без просьб со стороны Шисуи помогая Итачи перейти через особо трудные препятствия. Даже враг, даже предатель, держащийся так, благодарящий за любую помощь, вызывает уважение и стыд за самого себя. — Сейчас вечер? — лишь раз спросил Итачи, обращаясь ко всем сразу, а не к кому-то конкретно. — Ночь, — отрывисто и громко сказал на ухо голос Шисуи. «Ночь», — отрешенно повторил про себя Итачи. Для него и так наступила вечная ночь. Они спускались, кажется, вниз по холму, потому что ноги то и дело подгибались; Итачи, не понимая, что они идут по склону, ставил ногу на уровень с первой, резко проваливаясь в пустоту и едва ли не падая каждый раз. Он чувствовал себя беспомощным как маленький ребенок, впервые вышедший в мир, каждый его шаг был так же неуверен и шаток, он так же часто спотыкался, но, тем не менее, не промолвил ни слова. Потом они шли по ровной площадке, Итачи чувствовал на своем лице леденяще свежий ветер. Не такой, какой раньше, а слишком влажный; не успел Итачи догадаться о том, что это за место, они остановились. Неужели остановились? Казалось, что еще чуть-чуть и от боли в обожженных ногах невозможно будет сделать ни шагу. Ноги стояли не как прежде на траве, а на чем-то рыхлом и влажном, как грязь, но едва Итачи ковырнул ногой, как в дзиори ему тут же забился песок. — Итачи-сан, — с левой стороны донеся незнакомый молодой юношеский голос, голос сочувствующий, в нем неподдельно звучали нотки искренности, — сейчас вы должны будете сесть в лодку, поэтому, позвольте мы с Шисуи-саном вместе вас поддержим или поднимем? Не волнуйтесь, пожалуйста, я не сделаю вам больно или неудобно. «Он же еще почти ребенок, ровесник Саске или младше его, знает ли он, что произошло, раз он так сочувствует мне? Мне, чудовищу, сумасшедшему, безумцу, убийце. А убийца ли я? Может, я не убийца, это был мой клан, я был его наследником, его главой после смерти отца, и я не обязан отвечать за то, что делаю со своими людьми для их же блага, как главы Скрытого Листа», — Итачи кивнул головой, морщась: глаза до сих пор ныли, облегчение никак не приходило. Это было почти невыносимо, было почти пыткой. — Да, конечно. Послышались шаги, Шисуи сказал: «Осторожнее», и Итачи почувствовал, что его подхватили под руки и под ноги, сзади какой-то крепкий голос со сталью в тембре громко и с пренебрежением усмехнулся:  — Тоже мне, принцесса. Я не буду с ним так возиться. Итачи, сев на перекладину, замер в лодке, кое-как нащупав опору для рук и ног, рискуя при первом всплеске весел потерять равновесие и свалиться вниз в воду. Раздался топот от прыжка на днище, лодка качнулась, и Итачи уже сейчас пришлось резко и порывисто втянуть в себя воздух, когда он едва ли не упал на бок, от неожиданного толчка не успев схватиться за борта судна. — Осторожнее, пожалуйста, — заметил Шисуи, обращаясь к тому, кто только что прыгнул, не предупредив об этом. Судя по стуку его собственной обуви, он также уже только что сел на место, кинув: — Держись крепче, Итачи. Тот послушно и крепко взялся за борта лодки, ногами упираясь о какой-то выступ на днище. Раздался толчок, тело само собой безвольно качнулось, и тут же заплескалась вода, в которую окунулись две пары весел. Прошло несколько минут, прежде чем движение выровнялось и перестало качать и подбрасывать туда-сюда, грозя сбить равновесие. Теперь раздавались только звуки мерно рассекающейся носом и веслами воды и ветра, такого же сильного, свежего как свобода, которую никогда не почувствуешь в полной мере. Итачи отвернулся в сторону, превознемогая боль, открыл слипшиеся глаза, безлико смотря в никуда. Ему казалось, что темнота перед ним — огромное черное небо, перекликающееся с гладью темной воды, которая плескается под ним. Он подставлял свое обожженное лицо навстречу ветру, до сих пор от раздражения и боли слезящимися глазами всматриваясь куда-то вдаль. Итачи вдруг ощутил неожиданное умиротворение, спокойствие, что казалось, он теперь точно умер, и плывет по реке ада. Темнота, тишина со звуками природы — полная гармония, о которой мечтал Итачи, но нужна ли она сейчас? Возможно, ведь изможденному телу и духу надо отдохнуть. Лодка шла осторожно и медленно, ничто не нарушало покоя Учихи Итачи, бывшего шиноби Скрытого Листа, ныне преступника класса S и калеки без зрения и с ожогами. — Эй, ты куда гребешь? — послышался все тот же громкий мужской голос, незнакомый Итачи. Тот напрягся, продолжая чутко вслушиваться, но ничем не выдавая своего внимания. — Мне надо на этот островок, — со смехом отозвался Шисуи. — Нужду справить. Надеюсь, вам не стоит объяснять, почему я не могу сделать это здесь? Член АНБУ что-то недовольно буркнул, но, судя по всему, возражать не стал, видимо, не желая спрашивать, почему справить нужду нельзя здесь; они все снова затихли, а Итачи, продолжая еще с минуту вслушиваться в звуки вокруг, потерял интерес, удостоверился, что все в порядке, и снова начал впадать в прежнее гармоничное состояние, пытаясь успокоиться. Удивительно, но даже будучи ослепленными его глаза смотрели так же пусто, как тогда, когда его вели по улице. Этот взгляд остался навсегда, вне зависимости от способности видеть. Внезапно лодка сильно покачнулась, Итачи едва ли успел вцепиться руками в нее, чтобы не упасть. Послышались грохот, чье-то тяжелое дыхание и звуки борьбы. Ничего не понимая, Итачи продолжал чутко вслушиваться в происходящее, инстинктивно напрягаясь. Кто-то замычал в попытке кричать, и оставалось лишь неимоверно жалеть, что ничего нельзя будет сделать в случае опасности. Наконец все стихло, только чье-то шипение и тяжелое дыхание доносилось до неимоверно напряженного слуха. — Что такое, Шисуи? — осторожно, но твердо поинтересовался Итачи, затаив дыхание. — Ничего особенного, просто я подумал, — голос Шисуи был напряжен, но то, что он уже беспечно и как будто даже весело подал его, мгновенно успокоило Итачи, — что нам будет лучше без попутчика, я решил оставить его на островке. От берега недалеко, думаю, в АНБУ учат плавать. Но нам все равно придется прибыть туда, куда мы следовали: на реке больше нет ни одного города, а заставлять тебя бродить в таком состоянии — уж лучше мы скроемся на месте от слежки. Итачи, тебе есть, что передать Конохе, пока я держу этого крепыша? Действительно, судя по тому, как голос Шисуи то и дело прерывался тяжелым вздохом, держать члена АНБУ ему было не так-то и легко, но Итачи почувствовал себя куда более раскованно, и даже показалось, что стало легче дышать. Немного помолчав, он сказал: — Да, пожалуй, я передам Шимура-сама пару слов. — Слышал? — усмехнулся Шисуи, и в его голосе послышались задорные нотки. — Так что внимательно слушай. Давай скорее, его не просто держать. Итачи кивнул. — Передайте Шимура-сама, что я с ним прощаюсь и надеюсь, что навсегда. Точнее, для него будет лучше навсегда. Я буду молчать, как мы и договаривались, но прошу и за цену моего молчания и зрения напомнить ему об обещании, которое он мне дал. К сожалению, Шимура-сама не держит свои обещания, поэтому предупредите его о следующем: предупредите, пожалуйста, что я очень надеюсь на его благоразумие и на то, что он подумает о моем брате как о своем ближнем. Как о своем самом ближнем. Я также хочу иметь гарантии, поэтому передайте, что я буду следить за ситуацией и за своим братом, и если я узнаю, что с ним что-то случится или он хоть как-то пострадает от ваших рук, у меня есть вещь, которая очень будет интересна союзникам Учиха, я знаю их поименно. Угроза войны в моих руках, а не в руках покойного клана Учиха. Поэтому, прошу, напомните Шимура-сама, что я не буду спускать глаз, пусть и не зрячих, с Саске, и если хоть волос упадет с его головы, хоть единый волос, я не буду думать дважды, я больше не подумаю о Конохе, отдавая в руки вашим врагам то, что для них очень интересно. Мне больше нечего сказать. — Все запомнил? — Шисуи снова завозился. — Тогда немного отдохни. Раздался глухой удар, лодка качнулась, что-то плеснуло, снова весла ударили о воду, только теперь быстрее, более энергично гребя вдаль от островка. Итачи, прислушиваясь к тому, что творится вокруг, и поворачивая в разные стороны голову, как будто пытался что-то разглядеть, спросил: — Что такое? — Я его оглушил одним из весел. Успокойся, он жив, мы теперь полностью в своих руках. Когда ты был без сознания, у тебя забрали оружие и отдали мне, я нашел среди него одну интересную вещь. Я хотел сначала выкинуть, но на этом кунае было его имя, и он, наверное, тебе дорог. Протяни руку. Итачи слепо протянул руку вперед, но как оказалось, немного в сторону от того места, где сидел Шисуи, поэтому, не сдерживая грустной улыбки, тот вложил в протянутую ему ладонь кунай и до боли сжал пальцы друга со словами: — Забирай. Это твое, малыш Итачи. Итачи — это выглядело ужасно, на это нельзя было спокойно и безучастно смотреть, Шисуи отвернулся в сторону, не в силах справиться с собой — начал как старик нащупывать кончиками пальцев рукоятку, пока не принялся водить мизинцем по желобам выплавленного имени. «Саске». — Спасибо, Шисуи. — Да нет, не за что. Я вот о чем думаю. Возможно, не все потеряно для тебя. Может, твои глаза в буду… Шисуи замолчал, когда увидел, как Итачи, выронив из рук кунай, согнулся пополам, надрываясь в протяжном кашле. Его громкий хрип, почти надрывной, почти беспомощно умирающий разносился далеко по реке рваными вздохами. Итачи все кашлял, отплевывался сначала мокротой и слюной, а затем практически одной кровью, Шисуи видел, как перемешанная со слюной тянущаяся жидкость просачивается сквозь пальцы, капая на дерево лодки. Хмурясь и оставляя весла, он подсел рядом, осторожно постукивая Итачи по вздрагивающей спине: — Давно это? Итачи, немного успокоившись, отплевывался в воду реки, оттирая губы, и осторожно, тихо проговорил: — Сколько себя помню случалось что-то слабо похожее на это, но было редко и не сильно, а в последнее время постоянно с кровью и до тошноты и головокружения. В груди что-то также неприятно крутит и колет. — Это распространенное сейчас заболевание, — немного помолчав и подождав, когда Итачи вытрет рот и отплюется до конца, ответил Шисуи. — Это серьезно, ты знаешь? Итачи смотрел в лицо напротив, но молчал, ни видя ничего. — Шисуи, — внезапно раздался его голос, — я не знаю, сколько еще мне жить с такими глазами, с этой болезнью, но поклянись, что если что-то со мной случится, ты позаботишься о Саске как о своем младшем брате. Тебе не нужно многое, я не прошу полностью заменить меня или родителей, нет, это моя обязанность, просто следи за ним и береги свиток. Мой брат, он еще… он еще такой глупый ребенок. Такой глупый ребенок. — Хорошо, я всегда буду рядом с Саске, клянусь, — кивнул Шисуи. Можно было возразить, запротестовать, покачать головой, мол, что за чушь, он уже похоронил себя? — но в таком состоянии, в каком находился Итачи, ему просто необходимо было услышать это обещание, необходимо было получить поддержку, пусть она и так же призрачна, как туман утром над поверхностью озера. — У тебя, судя по всему, только началось разгораться заболевание. Я же с детства кашлял кровью. — Ты? — казалось, что Итачи был удивлен: он этого никогда не знал. Шисуи кивнул головой, продолжая: — Мне немного осталось. Итачи задумался, помолчав некоторое время. — Правильно, — наконец, сказал он. — Предатель своих людей, как я, никогда не умрет достойной смертью. Уголки губ у Итачи легко вздрогнули словно в полу-улыбке. Он отвел одну из прядей волос за ухо, отворачиваясь в сторону. Шисуи нахмурился. — Итачи, прости. Тот удивленно вскинул бровь, снова поворачиваясь к другу. — Я никогда не прощу себя за все, что сделал, но я обещаю, что до конца жизни буду твоим оружием и глазами. И буду с твоим братом, если ты раньше меня… — Шисуи запнулся. Но тут же добавил: — Без толку говорить о чем-либо сейчас, я понимаю. Я тоже умру бесславно: в грязи, как предатель, от болезни. — Что ж. Я всегда знал, что моя жизнь не будет долгой, — Итачи поджал губы, не промолвив больше ни слова. Казалось, он вообще больше не планировал разговаривать. Шисуи опустил глаза вниз, прекрасно понимая, что это значит, понимая, что резкая прогрессия болезни в зрелом возрасте более уничтожающая, чем его, и шансы, что смерть Итачи при таких резких толчках может наступить скоро, были достаточно велики, но Шисуи тут же встрепенулся, как будто даже повеселевшим голосом сказав: — Не думай об этом. Я могу точно пообещать тебе одно: ты еще увидишь, именно увидишь своими глазами младшего брата. Итачи, как будто заинтересованно наклонив голову, в ответ слабо улыбнулся, но категорично и твердо отрицательно покачал головой. — Ни в коем случае. Это нельзя допустить. Даже не думай об этом, и я не смею предположить такое. — Почему? Ты разве не хочешь его увидеть? — настала очередь Шисуи удивляться. Ему казалось, что такая надежда, пусть и до смеха глупая и ирреальная, непременно поднимет дух. — Во-первых, в этом случае я нарушу договор с Шимура-сама, а рисковать в сотый раз жизнью Саске ради своей прихоти я не хочу, больше я этого не хочу. Во-вторых, он ни в коем случае не должен видеть меня таким. Это может его удержать около меня, а быть для него обузой я не хочу. К тому же, раз так получилось, тем более после того, что я сделал, Саске должен жить и идти вперед, я уже не способен этого делать, заставлять его быть со мной в этой трясине — жестоко. Шисуи нахмурился, задумчиво смотря на гладь воды. Немного помолчав и поняв, что Итачи больше ничего не собирается добавить к своим словам, он осторожно, чтобы лишний раз не раскачивать лодку резкими движениями, сел обратно, замечая, как на горизонте расплывается краска рассвета. — Рассвет, — прошептал он тихо, медленно подгребая веслами. Лодка снова поплыла, рассекая тупым носом воду. — Люблю рассветы, — Итачи казалось, что он повернул голову к светлой полосе, но он смотрел все так же на темнеющий запад. Шисуи вздохнул. — Рассвет позади тебя. — Вот как? — Итачи небрежно пожал плечами. — Неважно, я все равно его не увижу. Он выглядел ужасно и отвратительно жалко. Поникшие плечи под тонким темным плащом, окровавленные уголки рта, грязные и обожженные волосы, растрепавшиеся, впервые в жизни они выглядели так некрасиво; впалые глаза и щеки, ожог на подбородке, красным распухшим пятном уродующим лицо; такие же ожоги были почти по всему телу, кроме спины, торса, шеи и бедер. — Итачи, — Шисуи поднажал на весла, разбрызгивая вокруг воду, — я действительно сильно болею, я не шучу, это серьезно, силы давно оставляют меня, потому я не способен догнать тебя. Мне недолго осталось. Смотря на тебя, мне невыносимо сидеть напротив, понимая, что я тоже виноват. Итачи все так же молчал, находя слова, сказанные только что, лишними и бессмысленными. — Но, — продолжил Шисуи, сильнее подгребая и налегая на весла, — я обещаю тебе как своему любимому названному брату, что ты еще увидишь рассвет, не вешай нос. И еще я никогда не пойму, почему ты так дорожишь своим младшим братом, ведь он просто родственник, такой же как те, убитые тобой. Итачи усмехнулся, но так ничего он больше и не сказал, закрывая своим молчанием эту тему, как и весь разговор в целом. Путь они продолжили в полном молчании. Ветер, более легкий и теплый, по-утреннему свежий, развевал выбившиеся пряди волос Итачи, опуская их на лицо и ничего не видящие глаза, тонкие аристократичные пальцы с поломанными ногтями и распухшей кожей убирали их со лба, отводя назад. Почему? Почему все спрашивают, неужели им это так важно знать? С этой тайной Итачи не желал делиться даже с Саске, а тем более, разглашать кому-то еще. «Потому что я сделал выбор. Я понял себя. Потому что между Конохой и Саске, я выбрал его. Потому что я люблю своего брата. Люблю больше своей деревни и больше своего долга шиноби». Жалкое примирение с истиной. Сколько Итачи ни бегал от этого, все равно в первый и в последний раз в жизни признался себе в том. Итачи думал, что никогда не любил своего брата больше, чем просто младшего родственника. Но как получилось так, что он стал всем, — оставалось загадкой. Снова поднялся ветер, уже только теплый, снова рябь по воде и плеск весла. Лодка отдалялась все дальше от Конохи, которую уже никогда в своей жизни не увидят эти путники.