В тот год ликорисы цвели пышнее.

Состояние, когда ты не принадлежишь себе, а лишь своим в секунду все сметающим на пути чувствам, распаляющим внутри всего естества огонь и одновременно заставляющим спину вздрагивать от бега мурашек и холодного пота, — это состояние трудно понять, обуздать, описать, смириться с ним. Оно заставляет действовать здесь и сейчас, оно близко или скорее даже скользит на грани аффекта и бешенства. В эту минуту человек способен на любую жестокость, на любое неоправданное и спонтанное действие, и остановить его практически невозможно. Сай и Неджи, которые едва-едва успевали за Саске, не говоря уже о том, чтобы догнать его или окликнуть, дождаться хоть какой-то ответной реакции, то и дело извинялись перед торговцами и жителями, проталкиваясь между ними. Но достичь, а тем более остановить сейчас Саске было абсолютно невозможно, хотя бы из-за того, что неизвестно, как он себя поведет, поэтому Неджи, вырвавшись вперед Сая, остановился, твердым жестом руки преграждая путь. — Пусть, это их дела, нас могут убить, если сунемся. Мы можем не спешить, — пояснил Неджи, когда увидел удивленный и вопросительный взгляд Сая. Саске все бежал и бежал без остановки, в тот самый момент со словами Неджи в нем сломалось пополам то, что все это время лишь сгибалось и сгибалось ниже, его ослепила вспышка клокочущего неверия глубоко внутри, ненависть, он не помнил себя, как безумец вновь и вновь срываясь с места. Он чувствовал мелкую дрожь в судорожно сжимающихся кулаках, его виски сдавливало терпкое вино нетерпения, как терновый венец впиваясь колючими иглами в голову. Последняя надежда, последний настоящий шанс что-то изменить, спросить, выпросить. Тело, протестуя против бега, сдавалось. От многодневной усталости, от переживаний, от бессонниц и голода оно как будто налилось свинцом, потяжелев и распухнув, Саске едва заставлял себя из последних сил бежать, но ему оставалось недолго: после десяти минут быстрого и утомительного бега он нашел тот самый старый дом, о котором лишь мельком успел упомянуть Неджи. Здесь Саске уже остановился, пытаясь отдышаться. Он, на секунду схватившись за бок, согнулся пополам, опираясь руками о крупно дрожащие колени и чувствуя, как, замирая, тяжело и сильно бьется его сердце. Оно редко так оглушительно стучало, стучало почти с болью не только из-за изнуряющего и внезапного бега после длительного измождения, оно до дрожи пульса в горле боялось встречи, которую Саске ждал и жаждал всей душой. Его щеки ярко пылали, побагровев здоровым румянцем, растрепанные иссиня-черные волосы прилипли ко лбу. Сглотнув пересохшим ртом вязкую слюну, Саске выпрямился, медленным шагом ступая вперед, как будто нарочно оттягивая из-за сильного болезненного биения сердца тот момент, когда лицом к лицу столкнется с человеком, вокруг которого завязаны прошлое и дальнейшая судьба, как это ни прискорбно звучало. Саске, обходя дом по пыльной дорожке, вышел к парадному входу, но пока не решался дотронуться до старых потрескавшихся на солнце седзи. Если судьба позволит, только если она даст хоть малейший шанс — отвратительно, низко, гадко, Саске ненавидел самого себя за то, что допускает секундную мысль об этом, но ничего не мог сделать со своей привязанностью или даже больной и почти безумной страстью, зависимостью от старшего брата, — он готов был сейчас же уйти с Итачи, чем бы это ни грозило. Однако в любом случае за гибель Учиха и смерть родителей ответят те, кто в этом виноват, пусть даже если это будет вся Коноха, если она живет и смеется по воле того, кого предала. Саске открыл седзи, заглядывая внутрь дома. В нем было темно, прохладно и глухо, как будто он был пуст и мертв, ни единого намека на то, что здесь кто-то есть. Сделав большой и твердый шаг вперед, Саске закрыл ширму обратно, решая, что лучше будет разуться. Почему? Он не знал, возможно, размеренные и плавные действия во время снятия обуви его более менее успокаивали. Пока он пальцами стягивал с себя истасканные и старые дзиори, замечая, что больше ничьей обуви нет, глаза его разглядывали небольшой коридор. Здесь было пусто, ни звука, ни мебели, только грязный пол и запах старого дерева. Старые половицы, давно нуждающиеся в ремонте, скрипели, татами кое-где порвались; Саске, делая осторожные шаги и оглядываясь по сторонам, подошел вплотную к лестнице, ведущей на второй этаж. Рука легла на узкие, но крепкие перила, твердо обхватив их. Звук собственного шуршащего в тишине плаща его успокаивал. Ступени, низкие и широкие, скрипели под ногами, выдавая с головой каждый шаг Саске. Казалось, что это скрипело не дерево, а растрепанная и грязная ворона, залетевшая случайно в дом, кричала и каркала, то и дело щелкая острым клювом. Саске медленно поднимался вверх, постоянно перехватывая перила почему-то вмиг похолодевшими руками. Кончики пальцев остро и чувствительно подрагивали, как будто в них вставили тонкие иглы, проникающие глубоко и задевающие особенно чувствительные нервы, от прикосновения к которым тело иногда передергивало. Стук. Громкий, глухой, ритмичный, твердый и отчаянный, словно что-то пыталось вырваться, выбраться из клетки. Это сердце так громко ударило о стенку ребер. Саске не понимал, что с ним творится. Ему иногда казалось, что он смотрел на мир вокруг сквозь грязное и мокрое стекло с разводами, а иногда краски вокруг приобретали невыносимо яркие и режущие глаз оттенки; под коленями то и дело что-то замирало, но не из-за усталости или страха, а из-за внутреннего головокружительного напряжения и возбуждения: он так сильно волновался, но одновременно был уверен и спокоен. Почти впервые в жизни Саске обуздали такие чувства. Даже смотря в лицо своей собственной смерти, он не волновался так сильно. Нахмурившись и собравшись с собой, он легко и быстро преодолел последнюю ступень, вырываясь из их плена, и оглянулся мельком назад: одиннадцать порогов. Одиннадцать. Ему казалось, что их была сотня. Несколько сотен, тысячи. Инстинктивно удостоверившись, что оружие все так же при нем и будет его верным охранником, Саске заглянул в маленький коридорчик справа, нашел там всего лишь одну комнатку, свет из которой пробивался бледным и рассеивающимся пучком из приоткрытых на узкую щелку седзи. Теперь Саске, в котором что-то окончательно сорвалось с цепи, больше не тянул со временем. Уверенно и быстро он подошел к ширме и открыл ее настежь, ударяя старой деревянной рамой о стену. Потом он уже не мог сделать ни шагу, мертвой хваткой впившись глазами в до боли знакомую ему фигуру. Это действительно был Итачи. Без сомнений. Учиха Итачи. Наследник. Гений. Шиноби. Убийца. Предатель. Безумец. Брат. Тот, даже не повернувшись, чтобы узнать, кто так беспардонно нарушил его покой, сидел на татами, спиной ко входу. Итачи был облачен в длинный песочного цвета плащ, капюшон которого бесформенно висел на узких исхудалых плечах. Его волосы по-прежнему, как будто в этой жизни ничто не изменилось, были перевязаны ярко-красной лентой. Он собирался, сидя на полу, но его спина и плечи заметно напряглись, когда он услышал, что кто-то вошел к нему, но, тем не менее, агрессивно реагировать Итачи не стал: он лишь дернул плечом, как будто давая человеку сзади понять, что он знает о его присутствии, и немного выпрямился, рукой отведя прядь волос за ухо. Снова эта лаконичность. Потом нападение и смерть. Любимая тактика Итачи, его брат это знал как никто другой в этом мире. Саске продолжал до побледнения кожи сжимать пальцами седзи, грозясь их сломать, из всего калейдоскопа резко ударивших в голову мыслей только и смог выдохнуть, чувствуя, как кровь отхлынула от его лица: — Учиха Итачи. «Я убью тебя». В этот раз Итачи не стал игнорировать своего гостя. Его реакция не заставила себя долго ждать: на секунду застыв и оставив свои дела в покое, он медленно развернулся, встречаясь с озлобленным и в тоже время испуганным взглядом холодного и уверенного в себе Саске. Первое, что бросилось в глаза того, это темный стянутый шрам на подбородке с левой стороны на лице его старшего брата. Гадкая отметина, почти роковая, уродующая драгоценное лицо. Братья молчали. В их взглядах, обращенных прямо друг к другу, не было ни единого намека на прежние чувства, как будто все осталось навсегда потерянным, иссякло, но уже окончательно и бесповоротно — Саске как никогда остро почувствовал это. Он начинал злиться, он начинал тяжело дышать, он не понимал, какого черта с ним происходит, но обрести прежнее хладнокровие и спокойствие он уже не мог, даже его губы вздрогнули от ярости: глядя в глаза Итачи, кровь в его жилах останавливалась. Саске, который привык к неприятному взгляду старшего брата, не узнавал глаза того, смотрящие сухо и неподвижно, застыв на одном месте, безлико, страшно, как будто были кукольными — они никогда еще не были настолько ужасными. Лицо Итачи, изуродованное ожогом, оставалось спокойным, отрешенным, каменным, мертвым и даже как будто недовольным, но глаза, его глаза — Саске злило, пугало и сбивало с толку это больше всего. Это были не его глаза. Чужие, мертвые, но не его. В них не было прежней глубины, прежней мягкости, бархата. Они были более бледными, опустошенными, бесчеловечными. Холод, идущий оттуда, сковал Саске, обезоружил, обездвижил, подавил все его волнение, оставив лишь зыбкое осознание того, что все это правда. Это был не Итачи. Это был не тот человек, которого он любил и знал, за которым был готов идти, которого был согласен при любом его оправдании простить. Чем больше Саске это сознавал, тем больше и сильнее в нем вскипала ледяная и уверенная ненависть к безликому и пустому взгляду чужих глаз. Не могли же его глаза выцвести? Казалось, что Итачи читал все эти мысли по лицу своего брата; в итоге он сухо и холодно усмехнулся, равнодушным тоном произнеся: — Ну, здравствуй, Саске. Все в этом Итачи было чужое, насквозь фальшивое, ненастоящее. Неожиданная метаморфоза в своем собственном брате не устраивала Саске, он ожидал встретить злую усмешку, которая окончательно посеет в нем ненависть, но равнодушие — это ранило более всего. Что на сей раз? Что с ним вообще произошло, пока Саске не было? Пусть кричит. Пусть накинется. Пусть скажет самые злые и жестокие слова. Но не молчание. Не равнодушие. Что угодно, но не это. Однако, так и не отведя взгляда, Саске быстро взял себя в руки, совладав с собственными эмоциями, пока еще был способен на это, способен оставаться холодным и спокойным: — Здравствуй. Итачи, казалось, ожидал услышать нечто другое. Невозмутимо изогнув в ответ тонкую бровь, он сухо поинтересовался: — А, так это кто-то из твоих друзей следил за мной недавно. Что ж, тогда посоветую этому следопыту быть аккуратнее, если я, ни разу не обернувшись, заметил его. Что же ты тут делаешь? — Я искал тебя, — прямо ответил Саске. — Искал? — Итачи, оперевшись руками о пол, встал на ноги, выпрямляясь в полный рост и теперь смотря не снизу вверх, а на уровне и даже чуть выше своего брата. — Стало быть, ты все же решил убить меня? Лицо Саске, хоть где-то глубоко внутри он был спокоен и даже холодно-небрежен, было перекошено от злости. — Возможно. Я пришел, чтобы убить тебя, но для начала мне надо кое-что спросить перед тем, как ты больше ничего не сможешь мне сказать, будучи покойником, — спокойно и холодно ответил Саске, искусно натягивая на лицо маску равнодушия. Он не понял, когда принял брошенный ему вызов. Но был намерен победить любыми путями. Однако Итачи, верно, не разделял его мнения. Надменно выдавив холодный и равнодушный смешок, он нахмурился и не без злости в голосе сказал резким тоном: — Я знал, что ты никогда не поверишь со слов людей, и написал тебе письмо. Но, видимо, ты совсем глуп, раз не поверил в мои собственные слова на бумаге. — На бумаге? Я должен слушать бумагу? Скажи мне их в лицо, тогда я поверю и сейчас же уничтожу тебя без лишних вопросов. Я и так сделал все, что ты велел. Проклинал тебя и ненавидел, жил ради одной цели: найти и убить тебя. Но сначала ты ответишь мне на вопросы, — тем же тоном ответил Саске. Оба замолчали. Больше во взгляде Саске не было ни страха, ни изумления, ни недопонимания. С Итачи что-то произошло, по его воле или нет, неважно, но с фальшивым братом, с его пустой оболочкой он не собирался церемониться, смотря на него холодно и непримиримо жестоко, так, как еще в жизни не смотрел на него. Это был не его брат. Это был демон, вселившийся в тело любимого старшего брата. Темная сила, заставившая его сойти с ума. Между ними впервые была настолько оглушительная и глубокая пропасть, через которую, казалось, больше никогда не перепрыгнешь: прыжок будет смертельный. Уж слишком была широка эта бездонная и сияющая темнотой глубина, на дне которой плескалась родная кровь клана Учиха, уж слишком далеко стояли братья Учиха друг от друга по обе стороны. Теперь у Саске не повернулся бы язык назвать их с Итачи братьями. Они были как никогда чужими, как никогда неродными, почти незнакомцами, почти врагами. Саске постепенно начал твердо, без малейшего до этого сомнения верить в каждое слово, написанное рукой Итачи. Это был не человек, дьявол, не его брат. Да и что такое, этот брат? Что такое брат? Где он, где этот человек? Как глупо. Не поздно ли ужасаться? Что и следовало ожидать от позорно неправильных отношений двух безумцев. Так бы сказал их отец. Так бы сказали оба брата. Саске был идиотом, отец предупреждал, как будто видел и знал, во что все выльется, что нельзя верить ни единому слову Итачи, ни единой мысли, ни единой маске безумного гения, помешавшегося на своем совершенстве. — Зачем, Итачи? Тот наклонил голову набок. — Что зачем? — Зачем ты это сделал с нами? Зачем тебе все, — Саске непроизвольно стиснул кулаки, взгляд его вспыхнул прежним бешенством, — все надо было ломать, мою жизнь, родителей, клана — зачем? Отвечай мне сейчас же, Учиха Итачи! Отвечай или же я убью тебя! Итачи молчал, спокойно смотря на своего младшего брата, пока не сказал едва слышно, но твердо и категорично: — Не заставляй меня в лицо говорить тебе то, что будет не очень приятно слышать. — Зачем ты убил их? Зачем ты их всех убил? Зачем?! — не унимался Саске, как будто не слушая и не слыша своего брата. Он и не желал больше слушать его ни о чем не говорящие реплики, ему нужна была правда и еще раз правда от того человека, кто перестал быть братом. Больно. Черт побери, больно! Как же ты мне делаешь больно, Итачи! — Ты не мой брат, ты не Итачи, мой брат, которого я знал и любил, не сделал бы этого просто так, — Саске покачал головой. Он был зол, он был взбешен, он готов, серьезно был готов убить Итачи, размазать его по стенке за все, черт, за все, в чем он виноват и не виноват. И за ту жизнь, и за Тандзаку, и за эти метания, и все ради чего? Ради чего? Да, обидно и неприятно осознавать свои собственные ошибки, ведь у Саске был выбор, конечно, Итачи оставил ему выбор, но он сам полез в эту топь, сам все кинул, и что теперь? Что теперь? Все было ради того, чтобы теперь вот так стоять и смотреть на абсолютно чужого человека, врага? Итачи именно так и смотрит, в его взгляде нет ни намека на что-либо человеческое, ни намека на то, что можно было бы назвать братом. Лживая фальшивка, уродство. Ложь, все до одного слова, все насквозь пропитано ложью, на каждом шагу, в каждом движении, в каждом взгляде, и так было всегда, Боги, почему вы любите ослеплять? Саске стиснул зубы, чтобы собственными руками и зубами не разорвать тело Итачи. Грубо, очень грубо, чтобы ему было в десятки, нет, в сотни раз больнее, чтобы ему было чудовищно, до немого крика жалкой пощады больно. Разорвать все, что любил, на мелкие части, превратить в ничто, в месиво, в грязную лужу. Саске жестоко и одновременно горько улыбнулся, опуская уголки своих бледных губ. Отныне у него не было брата. Все это время надеяться на удачу, на глупое стечение обстоятельств, на великую и святую жертву — Сай, ты заплатишь за так неаккуратно поданную тобой за золотом блюде надежду, из которой не вытащили иглы ее обманчивого яда. Но в итоге все кончится здесь и сейчас. Саске больше не хотел мучить себя присутствием на свете этого человека. Однако, судя по всему, Итачи все же решил ответить на заданный ему вопрос. Его расслабленные руки были опущены вниз, вдоль тела, и вся его фигура казалась болезненно хрупкой, обманчиво изящной, Саске так хотелось разбить ее на тысячу осколков как стеклянную вазу. — Зачем? Чтобы проверить, на что я способен. Саске замер, оторопело и изумленно вглядываясь в брата странным взглядом, как будто смотрел на безумца: он ожидал любого ответа, но не этого. — Чтобы проверить… что? На что способен? Итачи молчал. Ногти, когда кулаки сжались, впились в ладонь. На что способен? Способен, черт побери?! — Только ради… только ради этого ты убил маму и папу, их всех и меня? Только из-за этого ты убил все?! В голосе нет злости, лишь ошеломленное изумление. — Так нужно было, — отрезал Итачи, нервно дернув плечом. Разговор с глупым братишкой утомлял его, и он, казалось, только и желал того, чтобы скорее избавить себя от нежелательного присутствия. — Нужно?.. Нужно? Убить родителей и почти три сотни людей, среди которых младенцы, старики, женщины — нужно? Это было слишком, чересчур, свыше разума, свыше всего человеческого и нечеловеческого. Кем он возомнил себя? Богом? Саске, не в силах стоять и слушать более, сорвался с места, с хриплым вырвавшимся вздохом, почти подавленным криком выбрасывая вперед кулак. Убить, убить, убить! Уничтожить. Но Итачи схватил его руку за запястье прежде, чем получил удар, однако и его левая ладонь оказалась в крепком тиске пальцев Саске. Опять они оказались настолько близко, в расстоянии двадцати сантиметров. Саске, ледяным и ненавидящим взглядом смотря в глаза брата, только сейчас заметил маленькие шрамы около их уголков. Чужие глаза. Не его глаза. Саске дрожал, внутри него все кипело; он изо всех сил стискивал узкое запястье, на котором быстро бился чужой пульс, впиваясь в него ногтями, оставляя на его коже углубление, и как ему хотелось, да, хотелось ударить Итачи в самое его беззащитное место, но где оно, это место. Где, Итачи, твоя слабость? — Да что тебе было нужно? Что на этот раз, а?! Отвечай! — прокричал в лицо напротив Саске. — Я всегда тебе говорил, — со злостью в голосе прошипел Итачи, стиснув руку брата так, что тот сморщился от боли: Саске опрометчиво забыл, увлекшись своими эмоциями, с кем имеет дело. — Всегда говорил, что моя жизнь создана лишь для того, чтобы я испытывал себя раз за разом, проверял свои силы, чтобы освободиться от ваших стереотипов и стать сильнейшим, лучшим среди мира слабаков, называющих себя шиноби. Чем больше я рву связей, тем сильнее, насколько сильнее я становлюсь. А ты? Если ты не собираешься убивать меня, уходи. Ты еще все так же слаб. Саске молчал, с немой злостью безотрывно смотря в глаза напротив. Итачи расценил это как возражение и, грубо толкнув Саске к стене, отпустил его руки и вырвал из плена собственную. — Ты слишком слаб. Я могу это доказать. Если бы я опять сказал, что ты мне нужен, ты бы пошел за мной, так ведь? Ты не думал, что выглядит это жалко? Ты мне не нужен и уж тем более не представляешь никакой ценности. Иссиня-черная челка закрыла глаза и бледное лицо Саске, опустившего свою голову вниз. — Заткнись. Но Итачи не собирался молчать, как будто испытывая удовольствие от собственных слов. — Именно жалко выглядишь, слабо по сравнению со мной, ищешь меня, бежишь за мной, но все вокруг поняли, даже отец, живший в иллюзии о хорошем наследнике и сыне, что я другой, чужой для вас, я не родился для вашей жизни. Клан Учиха был обречен. Родители также жалки. Им нужен был хороший сын, но когда хороший сын оказался мерзавцем, они только и думали о том, чтобы избавиться от меня. Они не любили ни тебя, ни меня, им нужны были марионетки, которых всегда можно было держать под контролем, игрушки, и отец доказал мои слова тем, что выгнал нас, когда куколки перестали слушаться его. Миссия родителей была дать нам жизнь, они мне чужие, я не обязан жалеть их. Единственный человек, которого я всегда считал родственником, всегда считал достойным, вышел из чрева моей матери и был зачат моим отцом. Это ты, Саске. Поэтому я дал тебе возможность жить, продолжать цепляться за свое жалкое существование, бежать, сбегать как слабаку. — Заткнись. Бледные губы у Саске сжались, он их кусал, почти не дыша. Это было опасно, но Итачи как будто этого не замечал. — Ты думал, что это шутка? Я просто решил немного пошутить? Ждешь оправданий? Нет. Ты теряешь время, которое мог бы потратить на получение большей силы, и слабеешь, забывая, что должен сразиться со мной. Знаешь, в чем твоя проблема? — Итачи сухо усмехнулся. — Тебе не хватает ненависти. Саске, подняв голову, с криком накинулся на брата, желая вцепиться в его шею, убить, уничтожить, но заставить уже замолчать: — Заткнись! Итачи получил неслабый удар в живот, затем в губу, из которой пошла кровь, но он, опомнившись, безразлично и легко стиснул горло своего брата, почти по-звериному, жестоко и грубо, не боясь, что может убить его, и, сдавив руку, ударил спиной со всей силой о стенку, продолжая за шею одной рукой приподнимать его от пола и с выражением безграничного холода на лице наклоняясь к нему, к самым подрагивающим бескровным губам, с издевкой в глазах, с усмешкой: — Глупый маленький брат, тебе не хватает ненависти. Саске морщился, задыхался, вырывался, задевал Итачи по коленям и бедрам, но высвободиться из его рук не мог, поскольку на каждое его движение старший брат все сильнее стискивал руку на шее, грозясь лишить возможности дышать. Его взгляд убивал Саске; он не мог смотреть старшему брату в глаза, про себя молясь, чтобы это все уже закончилось, но Итачи вынуждал смотреть прямо себе в зрачки, вынуждал тяжело дышать почти в самые его губы, эти самые прежде ласковые и страстные губы, вынуждал ненавидеть, его жестокость была неоправданной. — За что ты так со мной? Итачи молчал. Только тихо хмыкнул, но ни слова больше. У него было действительно изможденное и худое лицо со впавшими в них щеками и глазами, осунувшееся, но силы еще не покидали тело, делая его сильнее младшего брата. — Скажи, — Саске хрипло зашептал, чувствуя на своих щеках знакомое теплое дыхание брата, а, впрочем, нет, уже не брата, а незнакомого Учихи Итачи, — ты разве не понимаешь, что я любил тебя? Я рвался к тебе, готов был убить ради тебя и простить тебя даже сейчас, ты не понимаешь этого? Почему, брат? Почему ты заставляешь меня ненавидеть? Почему мама и папа? Почему ты меня так ненавидишь? Почему ты и меня не убил? Почему они, а не я? Что я тебе сделал? Итачи поджал губы. — Ненавижу? Нет, я вовсе не испытываю к тебе ненависти, — спокойно ответил Итачи, тут же едва заметно ослабляя хватку своих пальцев. — Ты мне безразличен. Вот как? — Безразличен? После всего, ты мне это говоришь? Я убью тебя, клянусь, я уничтожу тебя, уничто… Саске, обрываясь на полуслове, закашлялся, когда пальцы снова стиснули его горло слишком сильно, почти не давая вздохнуть, и что-то очень твердое, словно металлическое давило на его трахею. Кольцо? Веки сами собой закрылись, но Саске все еще не сдавался, в охватившем его безумии пытаясь руками нащупать у себя оружие, чтобы убить своего старшего брата. Убить и покончить со всем. — Я не лгал тебе. Я искренне пытался быть старшим братом, любовником, родителем, но в тебе слишком большой потенциал. Я не хочу тебя больше видеть. В следующий раз будь готов: или ты убьешь, или я. Я не буду тебя щадить, Саске. Саске больше не мог видеть перед собой это лицо, на котором не было ни единого жалкого намека на какое-либо чувство, кроме равнодушия. Он изо всех сил зажмурился, стискивая зубы и пытаясь отвернуться в сторону, но его специально заставляли вновь и вновь заглядывать в пустые кукольные глаза напротив, доводя до отвращения и тошноты. Саске больше не мог быть так близко к брату, больше не мог видеть перед собой его окровавленные губы, чувствовать его запах, дыхание, тепло рук, тела, ранее дурманящее, а сейчас вызывающее лишь безумную жажду убить. — Отпусти. Дай мне… убить тебя. Итачи молчал, по-прежнему сжимая пальцами горло. Саске вздрогнул, закатывая глаза. — Дай убить… или убей меня сам, давай же… Саске закусывал губу до крови, вжимался в стену, что угодно, только вырваться, убежать, уничтожить. Он был близок к сумасшествию. Пусть Итачи лучше убьет, но не эта пытка. В груди что-то надорвалось, и Саске зажмурился, шепча своими бескровными посиневшими губами нечто неразборчивое. Итачи смотрел на все довольно спокойно. Его младший брат, человек, которого он держал в младенчестве на руках, чье тело ласкал, начинал умирать от того, что стал задыхаться. Неоткуда взявшаяся тоска рвала Саске на части, переворачивая все, что окружало его, с ног на голову. Ему было душно, как будто он сидел взаперти в маленьком ящике, не пошевелиться, только темные глаза напротив, холодные, не дающие вздохнуть. Грудь что-то сдавливало, как будто тяжелый груз придавил к стене. Закрыть глаза. Приподнять веки снова. Ярое осознание всего как приговор. Саске кое-как разлепил веки, обращая глаза, наполненные злыми слезами, к брату. — Ненавижу тебя. Я клянусь… я убью тебя. Своими руками. — Хорошо. Я буду ждать этого, Саске. После этих слов Саске ничего не помнил, кроме как тупого удара основанием ладони по шее. Его безвольное и обмякшее тело, отключившись, мягко оседало вдоль стены, Итачи, безучастно отойдя в сторону, мог дать брату упасть, удариться головой о торчащую балку, растянуться на полу. Однако Саске не подозревал, что его вместо падения осторожно сажают на пол, стараясь не ударить о балки затылком. Итачи, поддерживая своего брата под руки, замер, когда понял, что обнимает его. Бледное лицо Саске, влажное у самой линии темных нижних ресниц, уткнулось как-то само по себе в шею старшего брата, по-детски, как будто в поиске защиты и ласки, а тот не понимал, что происходило, продолжая — несомненно, наслаждаясь, — обнимать его. Итачи сидел на полу, не двигаясь, смотря в стену напротив ровно в одну точку, но как только на улице громко крикнули какие-то люди, он опомнился, отодвигая брата от себя и осторожно прислоняя его к стене, чтобы тот не упал. Саске был без сознания и не знал, что его прядь волос слегка потеребили в руках. Он был в забытьи и не чувствовал, как родные руки ощупывают его шею, мягко, как будто виновато, нерешительно, с сожалением трогая синяки от железной хватки. Потом осторожно, что Саске пришлось опять положить свою голову на плечо Итачи, задышав ему на ухо, его плащ снимают, приподнимая на спине рубашку и разглядывая небольшой синяк от удара. Саске было очень больно от этого удара, он еще долго не сможет спокойно лежать на спине. Но Итачи почему-то было больнее. С его губы, распухшей и покрасневшей, сорвалась темно-вишневая капля крови, застывшая в уголке губы. Она случайно упала на щеку Саске, неподвижно замерев там алым пятном, но большим пальцем правой руки Итачи стер ее след, вставая на ноги. Ему пора было уходить. Саске был в забытьи, он проваливался все глубже в вязкую темноту, обхватывающую его со всех сторон и цепляющуюся как в просьбе о помощи за одежду, руки, ноги, стискивая их, отрывая плоть от костей; Саске не знал, что в его сумку с оружием положили кунай, на ручке которого было выжжено его собственное имя. Что ж, эта вещь принадлежала ему, и он имел право на то, чтобы вернуть себе свою удачу. Саске не знал, что с ним будет, когда он теперь очнется после всего, что на него рухнуло, что он принял, но на этот мир он уже посмотрит совсем по-иному. На свои ценности, на свои силы, слова, поведение, чувства. Что-то он навсегда потеряет и до конца жизни не приобретет, что-то получит, что будет с ним до смерти, навсегда. Он уже будет другим Учихой Саске, мстителем, человеком, который не будет щадить тех, кто изменил судьбу без его разрешения, который будет безжалостен и жесток. Пусть это будет Итачи ли, Коноха ли, но глаза старшего брата явно давали понять, что прошлая жизнь оборвалась несколько месяцев назад. Младший брат и старший брат стали пустыми и ни о чем не говорящими формальностями. Саске и Итачи, два врага, больше никто из них по-другому не будет это воспринимать, по крайней мере, пока что. Саске был без сознания, он не знал, что с его бледного и влажного от холодного пота лба отодвинули челку, осторожно отведя ее в сторону. Не знал и никогда больше в своей жизни не узнает, — кто ему об этом скажет? — что его осторожно, благословляя на жизнь, братоубийство и святую месть, поцеловали сухими губами в лоб. После этого его оставили одного. Под закрытыми веками набрались слезы, те самые, злые, которые так и не сорвались, когда Саске был в сознании. Он плакал, скорбя о своей жизни, без сознания. Итачи как никогда разделял с братом его скорбь. *** Итачи знал, что АНБУ нашли его. Знал, что Корень следует за ним по пятам, он несколько раз видел людей в их форме возле мест, где останавливался, к тому же здесь они покупали оружие для себя и отлавливали беглецов из Страны Земли, поэтому у АНБУ была своя тайная квартира в Отафуку, что было еще удобнее. Однако от слежки Итачи пока не стремился избавиться, ему на руку было то, что Корень убедится в том, что он не намеревается с головой выдать их секреты. Но чего Итачи никак не ожидал ни при каких возможных раскладах, так это встретить своего брата. Он был точно уверен, что это член Корня попытается убить его, но как только он увидел, кто пришел к нему, то сразу понял, что эта встреча мгновенно лишит его самообладания на долю секунды. Итачи торопливо спускался вниз по скрипящей и шаткой лестнице, попутно накидывая на голову капюшон. Впервые за долгие месяцы у него внутри снова что-то шевельнулось с новой силой. От этого стало слишком неприятно и противно тошнотворно на душе, потому что сейчас шевелились горечь и неотвратимое предательское чувство вины. Пальцы, сжимавшие шею Саске и едва не придушившие его, подрагивали, сведенные судорогой. Ощущение, знакомое его маленькому брату. Итачи надеялся, что его письмо разочарует Саске и вызовет в нем ожидаемые ненависть и отвращение, но также он и позволял себе предположить, что младший брат потребует прямых объяснений, чем не заставил себя ждать. Однако все вышло слишком неожиданно. В любом случае Итачи теперь убедился, что его брат жив и здоров, это не обман, Коноха выполняла свои обещания, и от этого становилось несколько спокойнее: значит, все не зря, значит, жертвы оправданы. Если в Итачи в тот момент, как он взглянул в ненавидящие его глаза младшего брата, что-то и вспыхнуло, что-то колкое, горячее, смесь ошеломления, изумления и даже страха, то сделать каменное лицо, стеклянные глаза и мертвый голос ему ничего не стоило. Они сами по себе стали такими. С ночи убийства клана Итачи разучился быть человеком. Саске не должен был теперь быть рядом с ним, не должен был смотреть в его безликие глаза, в которых ничто не мелькнет, кроме холода и отрешенности. Да, Итачи много раз хотелось улыбнуться бегущим детям и спокойно вздохнуть. Но он не мог. Он не был способен вернуть прошлого себя. Прошлое не вернуть. Прошлое дало понять, какое на самом деле уродство живет в Учихе Итачи. Итачи защищал брата от Конохи и от себя самого. Пусть ценой переживаний Саске и своей жизни, поскольку так будет легче жить, легче знать, что старшего брата, предателя и человека с животным равнодушием, нет на свете. Итачи не желал, чтобы его младший брат даже близко подходил к нему, кроме как со сжатым в руке оружием. Надо признаться, там, у стены, когда Саске почти умолял вспомнить обо всем, у Итачи появились сомнения, он мог поклясться, что пальцы его дрогнули, он тогда ослабил свою хватку, но довести дело до конца, не изменить тому, что уже не вернешь никогда, и оглушить — было лучшим решением. Оно убило двух зайцев. С одной стороны, в Саске окончательно рухнула надежда — чего он, вообще, ожидал? — и ему не пришлось увидеть позора, с которым Итачи сидел возле него. С другой стороны, Итачи теперь мог беспрепятственно уйти и, да, беспрепятственно прикоснуться к Саске. Если раньше он пытался отделять понятие чувств и любви от своей жизни, даже будучи со своим братом наедине, в самые интимные моменты, то сейчас не мог больше этого сделать. Итачи был спокоен от мысли, что брат жив. Больше ему ничего не надо было. Он искренне надеялся, что так и будет думать всю жизнь, но Саске своим неожиданным приходом как всегда смешал все карты. Итачи ощущал сомнения, тяжелым грузным камнем лежавшие у него на груди, один раз на лестнице он замедлил свой шаг, серьезно подумав о том, чтобы вернуться. Но тем не менее он знал, что лучшего решения придумать в этой ситуации не мог, и что бы ни было, он все сделал правильно. Саске не был зависим от своего брата. Теперь больше не был, только что освободился от этого гадкого состояния. Наверное, он никогда до конца и не был зависим. А Итачи сам не понял того, как стал полностью зависеть от жизни своего младшего брата. Он был слаб и готов был признать это, но уже не в этой жизни и не перед Саске. Даже если бы была возможность того, чтобы снова быть рядом с братом, Итачи бы не позволил этому случиться никогда. Пусть Саске будет еще сильнее. Уже внизу, сойдя с лестницы, Итачи оступился, не разглядев в темноте дыру от прогнившей древесины. Приобретя зрение, он остался близоруким навсегда. Потеря четкости была довольно сильной, но он был счастлив и тому, что имел. Шисуи честно сдержал свое обещание. Итачи каждый день видел рассвет и даже увидел Саске, которого встретить не надеялся никогда, впрочем, он этого в глубине души, не признаваясь в том, желал. Но его мучения только начинались. Выматывающая болезнь сердца, постоянные бега от преследователей и тех, кто готов отдать все за деньги за поимку преступника класса S, одиночество, скитания, иногда нищета, голод, угроза своей жизни, теперь еще и прекрасные воспоминания от встречи с братом. Итачи знал, как это называется. Это называлось ценой жизни человека, отдавшего все своей деревне. Да, Саске, тебе несомненно больно, но, к сожалению, ты никогда не узнаешь о боли своего брата. Твой брат иногда не спит несколько дней, сгибаясь от приступов, и всякий раз твое лицо, перекошенное от ненависти и навсегда запечатленное в памяти, и лица сотней членов Учиха будут заставлять его корчиться от раздирающего хрипа пополам с кровью и слизью. Пожалуй, ваша боль одинаково сильна, но вам не будет суждено до конца поделиться ей друг с другом. Есть вещи, которые скажет, возможно, Итачи, не в силах больше держаться, опьяненный покоем, но Саске их так и не скажет, он слишком горд, чтобы признавать свои ошибки и говорить о своей боли. Однако сейчас Итачи пора было задуматься о другом. Он направлялся в Страну Земли, но не для того, чтобы скрыться там. О нем узнала организация Акацки, заинтересовавшись его способностями, и Итачи не стал отказывать им. Это будет хоть какое-то место в жизни, хоть какое-то утешение в своем существовании, и неважно, что это была организация преступников, можно было бы следить, чтобы она не вредила Конохе. Итачи иногда проклинал свою преданность шиноби. Рубиновое кольцо на пальце было от Акацки, и направлялся Итачи к ним. Он был удивлен, когда у него при первой встрече с членами организации спросили про Саске, но Итачи наотрез отказался тянуть своего младшего брата в эту топь. Саске не был преступником, он не должен был вступать на путь тех людей, которые окончательно потеряли себя и свои места в жизни. *** В прорехах рваных облаков кое-где торчали пятна бледно-голубого неба, неуютного, колючего, холодного. Сырость, тяжелым, плотным и неподвижным одеялом висевшая в воздухе, не давала свободно вздохнуть теплого воздуха, но, тем не менее, несмотря на тепло, ветер был северным и, стало быть, холодным, поэтому, со скукой и тоской во взгляде поглядывая на небо, Неджи то и дело кутался в плащ, согревая руки и одновременно обливаясь потом от духоты. Сай стоял у самых седзи, прислонившись к сухому дереву спиной и подняв голову вверх, как будто бы мог расслышать, о чем говорят братья Учиха и что у них творится. Саске все не выходил, время все так же шло, в доме было тихо, и Сай даже не на шутку засомневался, здесь ли Саске, однако Неджи его успокоил, твердо произнеся: — Не лезь. Сай пожал плечами, опуская голову вниз и смотря на дорогу, сквозь камень которой кое-где пробивалась сочная молодая трава, которая от колес телег и копыт животных покроется пылью и превратится в смятый пучок жесткой соломы. — Я все думаю о том, что ты ошибся. Может быть, Итачи-сан здесь, но видел ты, скорее всего, не его, — вдруг сказал Сай. — Я уверен, что это был он, — возразил Неджи. — Это был его голос, его походка. Откуда сомнения? — Итачи-сан не может ходить самостоятельно. Он незрячий. — Незрячий? В смысле? — Мне так сказали, — довольно резко отрезал Сай. Он помолчал несколько минут, опустив голову вниз, а потом добавил: — Я не думаю, что у Саске-куна все сложится удачно. Неджи пожал плечами. — Как знать. — А я уверен в этом, — возразил Сай, снова нахмурившись. Оба замолчали. Каждый занимался своим делом: Неджи, пристроившись на пустой дождевой бочке без дна внизу так, чтобы его не было видно с парадного входа, сидел на ней, смотря на небо и ни о чем не думая; Сай же изредка, напряженно косясь, поглядывал на второй этаж, перебирая в руках какую-то гнилую щепку и постукивая ногой по дороге. Ему все больше не нравилось затишье в старом доме, а Неджи, казалось, вообще не волновался, но Сай объяснял это тем, что тот достаточно хорошо знает Саске и Итачи и не видит поводов для волнения, но он знает не того Саске и не того Итачи, которыми теперь те стали, а Сай знал их и знал, что волноваться стоит. В тот момент, когда он хотел сказать это Неджи, раздался шорох сзади, и ноги внезапно подкосились сами собой. Сай не успел отойти в сторону, услышав за перегородкой посторонние звуки, как, потеряв равновесие и лишившись опоры, он, коротко и быстро всплеснув руками и резко втянув в себя воздух, упал назад, сгибая локти и приземляясь на них. Поморщившись от тупой боли в копчике и приоткрыв зажмуренные от неприятного ощущения глаза, Сай заметил, как на его лицо упала чья-то тень, и поднял голову, встречаясь со спокойным взглядом темных глаз. Сбитый с толку, он не сразу понял, что только что произошло, но когда ему протянули узкую бледную руку, чтобы помочь подняться, Сай, принимая помощь и кое-как встав на ноги, сообразил, что с ним стряслось: опираясь спиной на седзи, он потерял опору и упал, когда их с другой стороны открыли. — Вы не ушиблись? Сай отрицательно покачал головой, автоматически потирая локоть. Как на автомате у него на губах заиграла прежняя лжеулыбка: — Все в порядке. Человек в плаще, быстро окинув холодным и опытным — это сразу было заметно, — взглядом фигуру Сая, спросил: — Корень АНБУ? — Да. Не успел Сай ничего добавить, как ему положили на плечо худую руку, тихо, но достаточно четко сказав, серьезно смотря в его недоумевающие глаза: — Я надеюсь, что вы позаботитесь как следует о моем брате. Пусть Коноха не беспокоится, я ничего ему не сказал. А если Шимура-сама все же мне не поверит, я хочу напомнить, что для такого случая у меня есть оружие. Окажите моему брату первую помощь, возможно, у него будут проблемы. Всего хорошего, — рука отпустила плечо, а Сай, не успев ничего сказать, беспомощно смотрел, как человек в плаще и с капюшоном на голове отдаляется все дальше. Все ясно. Ясно! Он не понял сразу, что этот тот самый Учиха Итачи, худой, невысокий, казалось, слабый и беспомощный. Неужели это тот самый человек, убивший около трехсот человек за одну-единственную ночь? И главное: его глаза по-прежнему видели. — Итачи?! Почему ты его не остановил? — Неджи, выскочив из своего укрытия, тряхнул Сая, повернув его к себе лицом. — Свиток, у Учихи Итачи есть свиток. Не его смерть, а именно эта вещь пробудит в Саске-куне истинную ненависть, — промямлил тот, едва шевеля бледными губами. — Какой свиток? — Послушай, — Сай серьезно посмотрел в глаза Неджи, — кажется, Саске-куну нужна помощь, он ранен, и вряд ли он теперь откажется от мести. Но у Итачи-сана есть свиток, он у него с собой, я уверен. — Но что за свиток? Что в нем? — Потом скажу, но мне он нужен, срочно. Неджи кивнул головой.  — Ладно, хорошо. Тогда ждите меня в гостинице столько, сколько потребуется. Я попробую добыть его. Уверенно улыбнувшись, Неджи, пока еще видел впереди удаляющуюся спину Итачи, поспешил рвануться вперед, как услышал сзади слабый оклик: — Неджи… Тот, не останавливаясь, обернулся. — Не волнуйся! Сай, неловко и смущенно кивнув головой, не стал смотреть, как Неджи отдаляется и растворяется в толпе людей, идущих в сторону рынка. Невольно дернув плечами, он бегом, мысленно представляя себе страшную кровавую картину, которую мог учинить со своим братом Учиха Итачи, влетел в дом, в несколько шагов преодолел ступени, которые никак не могли пройти братья Учиха, и крикнул: — Саске-кун! Но ответа не было. «Не мог же он его убить, не мог! Даже я знаю, что не мог!» — Сай, влетев в одну-единственную комнату на втором этаже, замер в ее проходе, облегченно вздохнув. Никакой крови не было, ни капли. Ни единой вещи не валялось на полу, указывая на ожесточенную схватку. Только Саске сидел на полу с закрытыми глазами на бледном как лист бумаги лице, вытянув вперед обмякшие ноги и безвольно опустив вдоль тела руки. Сай присел рядом с ним на корточках, нахмурившись. Дотронулся подушечками пальцев до коричневых синяков на шее и искренне удивился, как только Итачи не задушил своего брата, если с такой страшной силой стискивал его горло. Пожалуй, шея еще будет мучительно долго болеть. Кое-как усаживая Саске себе на спину, перекинув через плечи его повисшие руки и подхватив его под расслабленные ноги, Сай выпрямился и крепче подхватил отнюдь не легкую ношу: Саске, несмотря на подтянутость фигуры, был тяжел. Хоть он был и младше, его крепкое тело, особенно такое безвольное, было трудно нести. Безрадостно продумывая, что скажет и как будет реагировать Саске на дальнейшее развитие событий, Сай медленно понес его обратно в гостиницу, почему-то чувствуя на своей душе неприятный осадок. Он всего лишь понимал, что Учиха Саске не будет больше никогда тем самым Учихой Саске. Никогда в своей жизни. *** В мире ненависти нет ничего кроме ненависти. Кроме, наконец, распустившегося во всей своей красе цветка, чей головокружительный запах, чьи темные насыщенного цвета лепестки, обманчиво хрупкие и невероятно обжигающе, острые, завораживают — этот цветок сведет с ума, заставит задохнуться от его удушающего аромата, погрузиться в темные и жестокие грезы своего плода — мести. Холод, понимание, решительность, спокойствие, осознание. Ничего большего. Все предельно ясно. Саске, в отличие от прошлого раза, все ясно и четко помнил до малейших деталей, и, несмотря на неслабое нервное расстройство, он больше, очнувшись, не нашел в себе прежних колебаний, сомнений или неуверенности, вызванных слабой надеждой. Встреча с Итачи и его слова теперь не казались жестокими, они лишь расставили все по своим местам. Саске чувствовал себя не просто опустошенным, выжженным глубоко внутри, как опорожненный глиняный сосуд; не просто ощущал смертельные усталость и подавленность, что казалось, нельзя было пошевелить рукой и открыть глаза, налитые кровью. Равнодушно и отрешенно смотря в потолок и греясь под теплым одеялом, Саске наконец-то понял, насколько он сейчас одинок. Он, казалось, был оглушен этой внезапной мыслью. Противное и до боли мерзкое одиночество, в которое его толкнул брат. Саске как будто очнулся ото сна, ясно и трезво оценивая всю ситуацию. Все прежние иллюзии, которыми он жил, больше не имели на него никакого влияния. Ни иллюзия спокойной и счастливой жизни, ни иллюзия дружбы, ни иллюзия благородного и честного мира шиноби, ни иллюзия счастливой семьи, ни иллюзия надежды, ни иллюзия любимого и доброго старшего брата. Самая жестокая иллюзия. Саске не мог понять, где он оказался и как, но все же не стал продолжать отлеживаться, несмотря на подавленность и слабость, время не ждало ни его, ни кого-либо другого, оно семимильными шагами отсчитывало одиночество Саске, его ненависть, набирая все это по капле в огромный сосуд, готовый лопнуть над головой Итачи. Его мертвое тело, наконец-то мертвое, холодное, твердое, истерзанное, изуродованное будет высшей наградой за все мучения. Саске как никогда желал своей рукой уничтожить то, что было ему дороже всего. Это была и его ошибка, ему за нее следовало платить тоже. Пальцы, ватные и горячие, потрогали шею, нащупывая на ней теплую влажную тряпку. Компресс? Шея ныла, что было для Саске неудивительным открытием, учитывая то, что его пытался убить родной брат. Рука соскользнула вниз, застыв рядом с головой бледным восковым силуэтом. Саске был согласен с тем, что до этого дня все еще был слабым, но теперь он не будет колебаться, он заставит Итачи взять свои слова обратно. Ненависть? Сила? Желание уничтожить и убить? Месть? Жестокость? Бессердечность? Саске не имел ничего против этого. Только бы любой ценой выбраться из засасывающего в свои темные углы одиночества, только бы собрать силы, только бы вырваться из плена бессилия и опустошения. Теперь он — мститель. Мстителю чужды другие чувства кроме ненависти. Мстителю чужда слабость. «Верно, — Саске слабо приподнялся на локтях, неловко садясь, — я не хочу больше быть слабым и зависимым от кого-либо, никогда. Я не хочу ослабеть после удара Итачи. Он как всегда прав: то, что мы разорвали наши узы, сделало меня сильнее, конечно, сильнее. Я сделаю свои ненависть и боль своей силой. Я докажу ему, насколько он жалок и омерзителен со своим уродливым совершенством». Однако слабость от голода и переутомления давала о себе знать; Саске покачнулся, откидываясь назад и теряя равновесие, но его аккуратно поддержали под лопатки, осторожно укладывая обратно на футон. Саске недовольно поежился, когда его накрыли одеялом. — Тебе еще надо полежать, — Сай положил обратно на шею соскользнувший с нее компресс. Саске тяжело отвернулся в сторону, молча прожигая взглядом соседнюю стену. Заметив, что его сейчас не интересует ни общество другого человека, ни слова того, ни компресс и ноющая шея со спиной, Сай присел рядом и, собравшись со своими мыслями, осторожно и нетребовательно спросил: — Как ты? — Нормально, — сухо пошевелились губы в ответ. — Неджи пошел за Итачи-саном, так мы узнаем, где он будет останавливаться. Что теперь будешь делать? Саске медленно повернул свою голову, смотря на Сая. Тот невольно отвел свой взгляд: ему неприятно было смотреть в жестокие и холодно-равнодушные глаза напротив. — Нечего, — жестко ответил Саске, снова вставая с постели и откладывая компресс в сторону, — нечего носиться со мной, я терпеть этого не могу. Меня всегда бесила излишняя забота. Что я буду делать? — Саске выдержал паузу. — Убью Итачи. — Вот как. Я так и знал. Несколько обреченный и даже сожалеющий о чем-то тон, которым только что сказал Сай, окончательно вывел из себя Саске. Стискивая зубы, он громко и четко сказал, не без злости в стальном голосе: — Это не Итачи, а ты виноват, что я стал на что-то надеяться, он еще в письме разорвал все наши связи, но ты ведь заставил меня сохранить их. Как же ты меня раздражаешь, даже больше, чем все эти придурки из Конохи в свое время! Сильный толчок в грудь, почти удар, после которого дыхание в трахее на секунду перехватило, и Сай, всплеснув руками от неожиданности, упал назад, не успев защититься: вскинув вверх руки, он не закрыл своего лица и получил удар кулаком в челюсть, заставивший сморщиться от тупой боли. Саске не пожалел своих оставшихся сил. После этого, усевшись Саю на грудь, он жестко и бесцеремонно, под давлением распирающей его ненависти ко всему, что посмело ранить его, и несмотря на то, что его напарник пытался вытереть кровь с уголка разбитой губы и тяжело дышал, — Саске подтянул его за ворот рубашки к себе и посмотрел холодным и жестоким взглядом в помутневшие от боли и тяжести глаза. — Отпусти… — Отпустить? — губы Саске скривились. — Если бы не ты, я бы убил его. Я бы не колебался сегодня, я бы не стал ничего у него спрашивать и не сказал бы то, что сказал. Ты знаешь, что я ему сказал? Знаешь, что я ему сказал! То, что делало меня всегда слабым рядом с ним — вот, что я ему сказал! Вы все, — Саске разжал пальцы, и Сай резко опустился на пол, едва ли не ударяясь об него затылком, — какого черта вы все думаете, что можете вселять в меня какие-либо надежды или изменять мою жизнь, а? Что вы все знаете обо мне? Вы никто ничего не знаете обо мне. Мне плевать, заботишься ты о моем состоянии или нет, я теперь сам по себе, я могу убить тебя, ты мне больше не нужен. Я пользуюсь людьми, ясно? Мне не жалко их для достижения целей, ясно? Ясно тебе или нет? — Ясно, Саске-кун, — с трудом прохрипел Сай, тщетно пытаясь восстановить сбитое дыхание. В глазах Саске остаток спокойствия испарялся так же быстро, как бежит сейчас на всех парах время. — Только слезь с меня. Саске, выплеснув порывы своей ненависти, молча встал, едва ли не качнувшись на слабых ватных ногах. Прикладывая руку к холодному сухому лбу, он с трудом подавил подкатывающий к горлу тугой ком, заставляющий грудь сжиматься от тошноты. «Я не должен этого чувствовать, я ничего не должен чувствовать, — Саске дотронулся до шеи, которая на прикосновение ответила протяжной болью. — Чертов выродок! Выродок, Итачи, выродок!» Да, замкнуться в себе и в своей цели навсегда Саске считал лучшим выходом для своей ситуации. Пусть одиночество, пусть вечное одиночество, кому легче? От переживаний и боли, которая своей силой будет пытаться сломать все, что угодно, пополам, лучше точно не станет. Сейчас надо о них забыть, а потом, когда Итачи умрет, уже можно будет все, но преодолевать стену между собой и миром Саске уже никогда не собирался. Он сам по себе. Сам себе доверяет и сам себе помогает. Людьми надо пользоваться, а не привязываться к ним. Не привязываться к ним. Не создавать уз. Никогда. Спасибо, что научил, Итачи, этот урок я усвою навсегда, уж будь уверен! И в первую очередь — по отношению к тебе! Снова нечто тяжелое сдавило грудь, но Саске не позволил себе больше вспоминать о чем-то хорошем. Есть вещи, о которых нужно забыть. И теперь он не смел вспоминать об Итачи. Растерев шею, Саске оглянулся вокруг, словно пытаясь понять, где он: точно, их гостиница на прошлую ночь. — Ты хочешь убить своего брата? Но он же твой брат. Вспомни о своем добром брате, — хрипло проговорил Сай, садясь на колени. Молниеносный и злой взгляд Саске на него не подействовал и не сбавил его решимость. — У меня нет брата. Я не знаю того человека, с которым встретился. Он — убийца моих родителей и моего клана. Грязный убийца. А я — мститель. — Но, Саске-кун… — Заткнись, ты меня раздражаешь своими проповедями. Ты ничего не знаешь, поэтому тебе лучше помолчать. — Да, действительно, я ничего не знаю, и уже когда-то ты мне это говорил, — согласился Сай. — Но я не понимаю, — серьезно продолжил он холодным и твердым тоном, — как можно убить того, кто был дороже всего? Ты настолько бездумно веришь словам человека, который непрост даже для Корня АНБУ, почему ты слепо веришь его словам? Не думал ли ты, что он играет на этом доверии? Я не знаю ваших отношений, но если бы на его месте я имел над человеком такое безгранично сильное влияние, мои бы слова так сильно действовали на него и убеждали без доказательств, я бы пользовался этим не только для себя, но и чтобы защитить этого человека от меня же. Я говорил правду! Ему приказали. Он жертвовал всем ради мира и тебя. Это была миссия. Саске долго и как будто недоумевающе всматривался в Сая, словно пытаясь понять: в ответ ему рассмеяться или просто врезать? Но сил смеяться уже не осталось. — Ты — идиот. Знаешь, почему такие как ты подыхают чаще всего? Из-за таких слов. Самопожертвование? — Саске хмыкнул. — Что за уродство! Несуществующее, жалкое слово, которым прикрывается слабак, не способный предпринять ничего стоящего. Который только и может, что сдаваться. Только знаешь, чего на самом деле не понимают такие идиоты, как ты? Что никому к черту не нужно это гребаное самопожертвование. Никому к черту не нужна ваша жизнь, хоть отдайте ее сто раз, всем плевать, всем! Цена самопожертвования низка и жалка. А такие люди, как вы, еще более жалкие. — Но, Саске-кун, — Сай задохнулся и почти что всплеснул руками, — почему ты не веришь мне? Я говорил тебе правду! Твой брат лжет, чтобы защитить тебя, он боится, что ты можешь обернуть все против деревни и своей же жизни. — Итачи пытался меня убить, своими руками пытался задушить меня, что, не видишь этого, мне надо умереть, чтобы ты понял, что он желает моей смерти, что он хочет убить меня, убить, черт тебя дери! — голос Саске сорвался. — Но ведь ты жив, — возразил Сай. Но Саске был непреклонен. — Хватит. Все, что ты говоришь, уже не важно. У тебя нет никаких доказательств твоих слов. А у него — есть. И они на моей шее. Поэтому я убью его. Я не обязан верить тебе. Кто ты, вообще, такой? — Саске смерил Сая гордым взглядом, доставшимся от отца и поражающим своим хладнокровием. — Мой родственник? Может быть, друг? Нет. Ни то, ни другое. Ты — идиот из АНБУ, которое я ненавижу, и я не собираюсь дальше слушать этот бред. Я не собираюсь больше кого-то слушать, кроме самого себя и своего брата. — Я просто пытаюсь открыть твои глаза, — возразил Сай. Он ожидал снова услышать насмешливый холодный тон, увидеть циничность и бесчувственность в темных миндалевидных глазах, ожидал получить кулаком в живот, но вместо всего этого Сая ожидала другая реакция на его слова: Саске смотрел уже не равнодушно и раздраженно, а с интересом во взгляде. — Скажи, — четко, спокойно и тихо прошептали его бледные губы, единожды судорожно вздрогнув в начале слова: Саске был очень зол, — чем выгодно Корню, чтобы я оставил в покое Итачи? Сай сначала растерялся от абсурдности заданного вопроса, но тут же взял себя в руки, покачав головой: — Нет, наоборот, совсем не выгодно. Они хотят, чтобы ты убил его, а потом убьют и тебя, и угрозы от Учиха больше никогда не будет. Вот, чего они хотят! — Тогда почему ты его защищаешь! Почему?! — крикнул Саске, окончательно теряя самообладание. — А? Почему его? Почему он — жертва, с какой стати этот преступник — жертва, которой надо посочувствовать? Он же убийца, он же зло, само зло, зачем тебе это нужно?! Неужели ты не понимаешь, Господи, неужели ты не понимаешь, что он убил наших с ним родителей, возомнив, что он избранный, великий, достойный, Бог — что там в его больной голове?! Хотел убить меня, своего брата! Убил моего папу и мою маму! Если у тебя нет родителей, это еще не значит, что для меня это пустое слово. Сай скрестил свои руки на груди, терпеливо ожидая, когда Саске приведет свои чувства и мысли в порядок. Вскоре буря успокоилась, и после продолжительного молчания с обоих сторон Сай твердо начал: — Я не знаю, почему я это делаю. Возможно, потому что у меня был старший брат, и испытывать ненависть к такому человеку — для меня это звучит так же дико, как если бы я говорил, что ненавижу своих родителей. Возможно, потому что я сам испытал боль от его потери или потому что возмущен неблагодарностью Скрытого Листа, который выкидывает людей, отдающих деревни все. Итачи-сан один из них, поверь мне. Не важно, веришь ты мне сейчас или нет, но Неджи принесет вещь, которая убедит тебя в моих словах. У меня есть доказательства, и они вернее, чем слова Итачи-сана. Если ты не поверишь и этому, то я все равно не позволю тебе убить его, потому что он сделал то, на что у меня не хватило сил: пересилил всю свою сущность человека и убил близких ему людей. Я, познакомившись с тобой и Неджи, и окунувшись в ваш мир, в вашу жизнь, понял, что тоже хочу быть среди друзей, работать как штатский шиноби, жить в Конохе и бесконечно гордиться тем, что я один из вас. Я против того, чтобы ты трогал деревню и не позволю тебе поднять руку на Скрытый Лист, но Шимура-сама, я считаю, должен получить свое. И я, и Неджи, и Изуна-сан так считаем. Я хочу жить в том мире со своими верными друзьями и быть наконец-то счастливым, — Сай улыбнулся. — Я научился чувствовать. Итачи-сан не виноват, я не хочу, чтобы человек погибал за то, за что его должны благодарить. Особенно ты не имеешь на это право, потому что все было для твоего и почти только для твоего блага. Сай замолчал, по-видимому удовлетворенный тем, что только что сказал и признал для самого себя. Он не лгал ни в чем, он действительно так думал и чувствовал, но, кажется, Саске не разделял его мнения, безотрывно и как-то странно смотря ему в глаза. Внезапно он подавил грубый смешок, опуская голову на свою грудь. Плечи его резко вздрогнули, кончики пальцев пронзила судорога. Сай, не понимая реакцию на свои слова, хотел что-то добавить, как его оглушил громкий и раскатистый смех, пробирающий до костей. Саске смеялся громко и сильно; он смеялся раскатистым, грубым и насмешливым тоном, даваясь собственным голосом и рвущимися урывками злыми смешками, закинув голову назад и зажмурив глаза. Он смеялся нездоровым смехом, больным, жестоким, таким, каким смеются душевнобольные в припадке, раздирая горло до потери голоса и хрипя после этого, не в силах нормально говорить. Его глаза болезненно заслезились, и, еще не успокоившись от трясущего его в лихорадке смеха, Саске громко крикнул, сверкнув сумасшедшим, животным взглядом: — Коноха, Коноха, Коноха — в каждом твоем слове голос проклятой Конохи, ее черная кровь, которую не выжечь ничем! Сколько раз я слышал подобную чушь про друзей, семью и узы прекрасной жизни шиноби. Сколько раз я это слышал. Верил в это. Но потом понял, что всего этого нет. Вот так взял и понял, после того, как об меня вытерло ноги все дорогое мне. Ничего этого нет! Слышишь? Нет! Ни-че-го! Все эти идиотские наигранные мечты о дружбе — бредни, потому что тебя предают, когда назначают за твою голову деньги, когда ты делаешь не так, как хотят от тебя твои друзья; все эти сказки о счастливой жизни шиноби — все это бредни, потому что кроме как ненависти и неблагодарности ничего на самом деле нет, один сильный завидует другому сильному и только. Посмотри на меня, посмотри, я, имевший лучшего друга, семью, слывший одним из лучших шиноби Скрытого Листа, я, веривший во все это — я счастлив? Счастлив? Вы все в глупой иллюзии, в идиотских мечтаниях о будущем, а для меня оно в прошлом: все мои мечты, желания, мысли. Впереди только моя месть, и я не позволю кому-либо стоять у себя на пути. Если кто-то будет мне мешать, — Саске перестал смеяться, напоследок лишь коротко усмехнувшись, с холодом заглядывая в темные глаза Сая, — я убью его. Оставь себе свои бредни и тешь ими себя, слабак. Достаточно я повеселился с вами, тратя драгоценное время на детские игры, довольно. В моей будущей жизни нет ни Конохи, ни тебя, ни тем более каких-то там друзей. В твоей крови течет яд Скрытого Листа, мне противно ощущать его близость: я больше не один из вас, я сам по себе, я — Учиха Саске, младший сын Учихи Фугаку, главы клана Учиха. Я не намерен слушать тебя. Если еще раз услышу подобное, то дам тебе два выхода: или ты проваливаешь, или я убью тебя. Повторю в последний раз: это моя месть, я сам решу, что лучше для нас с Итачи, без глупых советов от тех, кто мне приходится никем. Я дал ему шанс, я дал ему возможность оправдаться, я готов был поверить и понять, ты думаешь, мне было так весело от мысли, что мне придется его прикончить как собаку? Нет, я дал ему шанс, несмотря ни на что. Несмотря на то, как ненавидел его. А он взамен попытался убить меня. Вот и все. Вот и все твои идиотские мечты постигнет та же участь. Поэтому если кто-то и имеет право на убийство Учихи Итачи, так уж точно я, только я, никто больше в этом мире не посмеет коснуться Итачи. Учиха убьет Учиха, и это закон. Саске отвернулся, собираясь подойти к столу с умывальной чашей, чтобы ополоснуть лицо, как услышал: — Если то, что принесет Неджи, тебя не убедит, — Сай поднялся, холодно и равнодушно сверкнув глазами, когда заметил, что Саске недовольно покосился через плечо, — делай, что хочешь. — Я не помню того, чтобы просил твоего разрешения на то, что мне делать. Мне не будет никто указывать, — спокойно и сухо бросил Саске в ответ на внезапную лжеулыбку Сая. Больше он не колебался. Итачи умрет, и тогда все будет хорошо. Пусть он забирает все — воспоминания, боль, ненависть — с собой на тот свет.