Часть 1
19 июня 2018 г., 06:11
love is like a sin, my love, for the ones that feel it the most oh, well, the devil makes us sin but we like it when we're spinning in his grin
Если всё же есть что-то греховное в том, чтобы любить, то длинный список вещей, за которые Дазай обязательно попадёт в ад, в конце каждой весны должен пополняться в три раза быстрее обыкновенного. Так выходит, что у Оды в последние пару недель мая нет никаких дел, а Дазай, пользуясь случаем и даже не стараясь оправдаться, свои дела бессовестно откладывает на потом. Когда это «потом» наступит — не ясно, но Дазай никуда не торопится, и загорающийся на горизонте июнь не способен заставить его взять себя в руки. Зачем? Дазаю же нравится вести счёт условным проступкам, тем самым стремительно приближая себя к библейской каре (какая, к чёрту, кара может быть после всего, что случается в мире?) и, в самом-то деле, к Сакуноске. Квартира последнего, между прочим, вновь превращается в очаровательное место, и не потому даже, что за эти дни приобретает более «жилой» вид, а потому, что Дазай к ней привыкает окончательно (до следующего месяца, до следующего месяца, милый мой). Просыпаться по утрам в кровати Оды и надевать его рубашку, не застёгивая всех пуговиц, — лучший способ почувствовать себя как дома. На этот раз — без самоубийств. По крайней мере, кровавых, наспех спрятанных под тугими бинтами и высмеянных собой же. Если Дазай и умрёт теперь, то лишь от счастья. Или как там называется это непродолжительное состояние, когда не тянет с моста вниз. Осаму не уверен, что подобрал выражение верно. Он по-прежнему едва слышно напевает свои странные песни. Ода ворчит, твердит что-то про границы и личное пространство, но в конечном итоге сдаётся — против лукавой улыбки Дазая, устраивающегося на его бёдрах, нет ни одного весомого аргумента. Дьявол в мелочах. Дазай — в отдельных моментах, когда всё в нём настолько неправильно, что даже нет ни малейшего желания исправлять. И это прекрасно. Осаму умеет убеждать без слов, но если Ода стойко терпит, и если языка тела становится вдруг недостаточно, то он не прочь пуститься в эвристическую беседу крайне сомнительного содержания. Стоит ему начать говорить, и всё решено. Сакуноске сам ловит себя в силки переменчивых значений. Поэтому лучше сразу, пока не стало слишком поздно, затыкать чужой болтливый рот любым доступным способом — собственной ли ладонью, крепко прижатой к губам, жёстким ли поцелуем. Ода сам себя не узнаёт. Совершенно несвойственная ему жестокость порой проявляется резкими импульсами, которые удаётся гасить только в чужом теле. Дазай подставляется откровенно, кричит оглушительно громко, нисколько не стесняясь притихших за стеной соседей, и чуть ли не рыдает от того, как всё это хорошо. Ругается. Ругается вульгарно и грязно, сильнее прогибаясь в спине. Сыплющиеся проклятья складываются в целую поэму (таких никогда не напишет один поэт-перфекционист, до встречи с которым остаются годы). Дазай помнит каждую неровность деревянного изголовья кровати — прочувствовал, намертво вцепившись пальцами. Ему нравится, когда вот так — без условностей, без тормозов, и он находит особенную нежность в боли, цветущей на коже красным и лиловым. Дазай заплатил бы по любому счёту за то лишь, чтобы Ода не останавливался. Правда, деньги здесь не имеют никакой ценности, а значит, Дазаю впервые нечем крыть. Благо, способность Оды к принятию решений, в отличие от него самого, не безупречна (Осаму ещё не представляет, как об этом однажды придётся пожалеть, и всё идёт своим чередом). Ода совершает ошибки на каждом шагу. Пока что не критические, но многообещающие — судьба заранее берёт неважного мафиози на прицел. Сакуноске подозревает что-то, но опять и опять соглашается на такие длинные выходные, несмотря на печальные последствия в виде полнейшего беспорядка вокруг и, что самое главное, внутри. В голове неразбериха. Осаму за его кошмарную безалаберность, неизменно приводящую к полнейшему хаосу, хочется убить. И, наверное, без «убить». Безумно. Постоянно. За избавлением от дикой жажды следуют минуты полубессознательного созерцания. Мысли вяло текут, сменяют друг друга как-то неправильно, приобретая более и более причудливые формулировки, и Ода успевает подумать буквально обо всём на свете, но в то же самое время — ни о чём. (его «ничто» после секса курит в постели, нахально игнорируя все запреты, и бесстыдно смеётся над словом «совесть»). Усталость наваливается так резко, что кажется, будто кто-то одним прикосновением забрал все силы. Тело непослушное, набитое чем-то тяжёлым, но удовлетворённое. Разве что ненадолго. Скоро голод проснётся опять. В такие мгновения Оде не особенно удаётся следить за языком (куда лучше с этим справляется Дазай), и странные фразы витают под потолком вместе с сигаретным дымом. — И почему к тебе так тянет? — спрашивает Ода, до конца не осознавая всей сути собственных слов. — Вынужден признать, — тихо-тихо, потому что от голоса после стонов остался только хрип, — у тебя хороший вкус. Дазай усмехается, наконец-то закрывая глаза, и ещё долго лежит на плече Оды, периодически позволяя себе лениво тянуться за поцелуями. Ему это чувство бесконечного голода знакомо лучше, чем всё прочее. Забраться Сакуноске под кожу и существовать там. Вывернуть наизнанку и поглотить. Никогда не будет достаточно. Утро — розовым всполохом по глазам. Дазай накидывает (не)чужую рубашку и отправляется на кухню варить кофе. Трудно сказать, что получается у него хорошо, но Ода обычно не жалуется и принимает чашку из его рук с лёгкой полуулыбкой. Остаётся всего пара дней до того, как Ода вновь понадобится кому-то. Так плохо быть нужным, если не обладаешь достаточной властью, чтобы отказывать. Дазай, возможно, для этого и карабкается вверх — хочет стать хозяином самому себе и сыграть с миром дурацкую шутку. Остановить падение одной империи, отнять у её нынешнего правителя корону грешника, вложив ему в руку вместо драгоценностей револьвер с одной пулей, и править так долго, как только может человек. И всё это бросить к ногам Сакуноске. Вот ведь ирония. Дазаю будут принадлежать самые разные люди, а сам он будет принадлежать Оде. Осаму улыбается одними уголками губ. Ему чертовски нравится такой план. Но ещё больше ему нравится мысль о том, что Сакуноске от него не уйти. Даже если пожелает — не уйдёт. (маленький избалованный принц до сих пор не знает, что помимо его воли существует воля случая).
