Быть опорой

Ночь в Готэме всегда будет красивейшей из ночей мира. Город, кажущийся стонущим сгустком грязи, оживёт в очередной раз чтобы перетащить чью-то душу на свою сторону — до тех пор, пока не останется ни единой, способной противостоять тьме. Только наступающие подошвой на старые крыши сумерки сотрут гримасу покоя, открывая истинное лицо улиц, людей и чудовищ, скрывающихся до захода в тени переулков, как из неё же на свой пост взойдёт безмолвный страж, вместо плаща кутаясь в тень. Ночь в Готеме — время чудовищ. Ночь в Готеме — время сбрасывать маски. Кларк не был удивлён, рассмотрев одинокую фигуру в чёрном, сидящую на одной из крыш здания, цепляющем облака, но не рискнул приближаться сразу — горький опыт полыхнул яркой вспышкой на сетчатке с собственным именем на каменной плите, и он медленно опустился на карниз, застывая в воздухе. Брюс не поднял головы, даже не повернулся в его сторону, всё так же следя за снующими далеко внизу людьми — крошечными, почти что игрушечными — их можно раздавить отсюда пальца подушечкой: одно неверное движение — нелепая случайность вроде грабителя в переулке после спектакля, и чья-то жизнь уже будет передана земле. Тучный священник в церковной рясе прочтёт молитву за упокой, которого не будет в душе, а на белых костях когда-нибудь прорастут цветы и станут утешением тому, кто умеет различать краски. Если бы кто-то взял детскую расскраску, хранящуюся в сундуке комнаты Альфреда, то узнал бы, что Брюс Уэйн уже давно не видит цветов. В его руках даже яркие карандаши отчего-то становятся бездушно-чёрными. — Что-то случилось? — Уэйн на всякий случай бросил взгляд на передатчик: ни одного сообщения о нарушении порядка там не значилось, а известий от Лиги не было который месяц. Мнимый покой мог быть блажью, если бы не был зелёной тоской. Он никогда не радовался беспорядку и хаосу, но жить ради чего-то другого попросту не умел и научится не мог, так же как и солдат никогда не забудет, проснувшись ночью, бросить взгляд на запертую дверь и нащупать под подушкой металлическую рукоять. — Нет, всё в порядке, просто… — Кларк скромно улыбнулся, разминая рукой затёкшую после полёта шею, и замер на мгновенье, растерявшись. Действительно. Зачем он вообще сюда явился? Он в силах взирать на мир с высоты, где даже птицам не суждено парить, но сердце ведёт его не к звёздам, а в город греха, приходя без приглашения к человеку, клятвенно пообещавшему заставить его истекать кровью?.. — Не спалось, наверное, а Лоис будить не хотелось. — Иными словами, ты сбежал, — заметил Брюс, скинув концом ботинка маленький камешек вниз. Кларк устало выдохнул и расплавил его взглядом, превращая в угловатое пыльное облако. Колючий ветер мстительно царапнул глаза и понёс мелкую окрошку в сторону порта, утопающего в молоке сгущающегося тумана. — Ты же не хочешь ранить кого-то, — с нажимом говорит Кларк, разглядывая безучастное лицо Брюса. Его пульс бьётся ровно и размеренно, но что-то тревожит Супермена — что-то едва уловимое, несвойственное. Ему хочется разбить себе лицо, потому что это «что-то» кажется чертовски важным. Брюс в ответ медленно стягивает перчатки, ослабляя завязки, а потом — маску, не глядя кладя её рядом с собой, и в этом жесте Кларк видит то, что Брюс привык держать в узде — уязвимость, граничащую с доверием… или очередной умелый обман. Брюс поворачивает голову, и Кларк видит голубое небо в глазах, засматривается в бездонный, блестящий словно чёрное солнце другого мира зрачок, и холодок скребётся по позвоночнику вместе с тяжёлым чувством, сдавившим горло. Может ли человек с таким чистым взглядом и вправду жить в городе, где даже ветер хранит в себе запах тлена? Да, Брюс не святой, но у Кларка никогда не получалось понять его или же возненавидеть так, как должен бы. Человек, что мирно сидит перед ним, свесив ноги с пятьдесят какого-то там этажа, заслуживает смерти больше, чем половина тех, кого он встречал до этого — за одни слёзы мамы Кларк уже должен бы свернуть ему шею, — но всякий раз, получая в подарок от судьбы возможность избавится от Брюса, Кларк застывает, будто ему разом обрубают доступ к кислороду. Даже сейчас ему остаётся сделать лишь один шаг, всего лишь присесть рядом и толкнуть Брюса в плечо, ведь он так спокоен и навряд ли ожидает подвоха, но… — Не думай, что я не успею среагировать, — непривычно-человеческий голос без звукового искажения кажется патокой для чувствительного слуха. Супермен моргает, прогоняя морок, и мягко садится рядом, рукой случайно касаясь края чёрного плаща. Только молчание Брюса отвлекает его от разглядывания очередной проведённой между ними границы: — Сражаясь бок о бок с богами, мутантами, роботами и ещё чёрт знает чем приходится быть готовым ко всему на свете, — лёгкая ухмылка ложится на тонкие губы, и взгляд Брюса меняется, сменив чёрное солнце на бушующий шторм с литыми из стали молниями: — Особенно к удару в спину. Взгляд Уэйна скребётся под кожей, и Кларк впервые понимает каково это — находиться под рентгеном. Вывернуть душу, рассказать о самых тёмных уголках своего сознания, познакомить с чертями и признаться наконец, что они чудовищно друг другу подходят. Но Кларк всё так же сидит на холодном карнизе, поджав губы, и позволяет Брюсу осторожно смотреть туда, куда не добиралась ни одна живая душа. Туда, где живёт маленький и голодный до понимания сгусток темноты, выгоняющей ночью из тёплой постели в город, где его никогда не ждут. — Ты можешь… — Доверять тебе? — ровно, почти что с звенящей угрозой спросил Брюс, растягивая губы в безжизненной ухмылке. У Кларка сосёт под ложечкой, потому что два противоположных ответа вертятся на языке, и он не может выбрать, потому что либо рискнёт своей жизнью, либо тем, какой она будет. Согнувшаяся фигура Бэтмена нависает над незнающим городом, откидывая мрачную тень над улицами, где, будто чувствуя это, люди тянутся ближе к свету фонарей и неоновых вырезок, сегодня не обещающих стать местом кровавого побоища. Кларк смотрит вниз, выгибаясь вперёд и пытаясь понять, какого это — упасть с такой высоты. Не застыть в невесомости, а рухнуть к земле — умереть не героем, а просто человеком, случайно оступившимся с карниза высотки. Брюс рядом напрягается и смотрит на него, инстинктивно подсаживаясь ближе чтобы перехватить в случае чего. У Кларка от этого поёт в груди и тянет крюком одновременно. Он не умрёт, потому что он полу-бог. Он не упадёт, потому что умеет летать. И величественно воскресать. — Доверять себе — своим чувствам, интуиции или инстинктам летучей мыши, — Брюс скосил взгляд в его сторону, и у Кларка непроизвольно сжались кулаки. Кажется, он никогда не признает над собой превосходства, будь то даже шутка. — Хоть кому-то, иначе так и с ума сойти недолго. — Это меньшая из моих проблем, — он раскинул руки, потягиваясь, и Кларк посчитал, сколько раз хрустнул позвоночник Брюса, не понимая, зачем ему это знать. А ещё то, что двадцать шестого июня Альфред заменяет абсолютно все цвета в и так мрачном костюме Брюса на чёрный. Монотонная цветовая гамма, переходящий из суток в сутки траурный день, на деле же растянувшийся в жизнь человека по имени Брюс Уэйн. В чём же он пришёл на похороны Супермена?.. — А что бы ты делал, если бы не получилось меня вернуть? Мучающий который день вопрос сам слетел с губ, и Кларк понял, что сердце пропустило удар, когда Брюс перестал постукивать пальцами по карнизу и замер будто от удара. Мимо них плыли сотканные из тончайшего шёлка облака, приглушая свет звёзд. Скрежет металла и голоса людей преображались в одинаковое жужжание, скрадывая повисшую тяжёлую тишину. — Попытался бы ещё, — пожал он плечами нервно, будто и не было этой заминки, вновь выбивая одному ему известный ритм, перекликивающийся с звуком гудящих сигналов автомобилей на автостраде, — и ещё, и ещё — до тех пор, пока не получилось бы. Ты нужен этому миру, Кларк. По-настоящему. — И только? — Кент улыбнулся, пытаясь перевести всё в шутку, но взгляд Брюса потемнел и вновь стал опасно-тягучим. — Нет, — мгновенно ответил он, — в этом можешь не сомневаться. Кларк понял, что пялится, очень неприлично пялится в профиль Брюса, и стыдливо отвёл взгляд, переваривая услышанное. Он был уверен, что понимает правильно, но изо всех сил надеялся, что не прав. Ему, как оказалось, было очень нужно чувствовать в человеке, способном его уничтожить, опору, какой бы та не была. Брюс прочертил его кровью дорожку к памятнику в Метрополисе. Оказалось, на его языке это значит «Давай будем друзьями». От ненависти до дружбы был один шаг — крохотное движение вперёд, где мир пришлось спасать любыми средствами, играя в кости со смертью и собственной удачей. В гениальном плане Уэйна ею был мёртвый Кларк, которого наскоро достали из могилы и толкнули в пасть чего-то, что Супермен даже осмыслить не успел, мчась побеждать ценой всего. Самое поганое — он хотел этого не для себя или мира. Только для него. Когда Брюс поднял уставший взгляд и искренне попросил прощения, Кларк уже знал, что из кожи вон вылезет. И с других эту кожу сорвёт голыми руками — только бы синяки под голубыми глазами стали чуть светлее, а взгляд — менее обречённым. От самого сотворения мира люди возносили духам-покровителям молитвы и жертвы, пытаясь умилостивить или добиться расположения. Сейчас же бог сам чувствовал себя распятым на алтаре человеку. — Завтра тебя лучше не трогать, да? — чувствуя, как ускоряется сердцебиение и быстрее перекачивается кровь, Супермен опёрся на ладони, поднимаясь. Он лишь надеялся, что синий цвет костюма оттенит его румянец, а ночной воздух остудит разгорячённое тело. — И не только завтра, Кларк. — А если мне скучно? Брюс вздёрнул бровь: — Тогда, конечно, добро пожаловать, Альфред приготовит тебе чай с криптонитом и прочитает сказку на ночь. — Из его рук я и яда выпью, — отшутился Супермен, делая шаг в пропасть в предвкушении падения, которого никогда не последует. Он замер, прислушиваясь к своим ощущениям, и повернулся к Брюсу с тёплой улыбкой на губах. — Ты недооцениваешь моего дворецкого, — снисходительно ответил тот, поднимаясь и натягивая маску. Узловатые ладони в крепких перчатках привычно настроили датчик искажения голоса. — Я всего лишь верю в нашу дружбу. Как и ты. Бэтс бросил на него красноречивый взгляд, поджимая губы, но промолчал. В его руках мелькнул бэтаранг и уже через мгновенье Супермен остался парить над Готемом в одиночестве, потеряв из виду фигуру в чёрном. Через девятнадцать часов наступит двадцать шестого июня. Рыжее солнце стряхнёт с неба звёзды и лениво протащится к своему месту над башней Уэйн Энтерпрайзис, загоняя в грязные переулки ночных чудищ для сна. Это был единственный день в году, когда Брюс не желал быть тем, кем был. Единственный день, когда в Готеме не должно было произойти ничего, где потребовалось бы участие Бэтмена. Ведь не только он может быть кому-то опорой.