Мы разные

      — Пожалуйста! — Как бы Алёна Игоревна ни хотела, в её голосе угадывалась мольба. Мольба за меня. — Примите Гришу. Ему пришлось пройти через тяжёлое испытание, и ваша поддержка, пусть и малая, всего лишь доброе слово, уже поможет ему. Пожалуйста, — повторила она, — проявите ваши лучшие чувства, я знаю, на что вы способны, и добродетель – не последнее из них.       Свои лучшие чувства новые одноклассники проявили по окончании урока, когда классный руководитель ушёл.       — Да-а, слышали мы о твоих «тяжёлых испытаниях»! — Парень, сидевший позади меня, обладал именно тем говором и той настойчивостью, которую проявляют неформальные лидеры класса, чтобы показать, кто свободно парит над головой. — Я скажу по-хорошему, — но его тон отличался от «хорошего», — здесь тебя не примут. Кроме него. Видишь, — он указал на предпоследнюю замызганную парту, за которой сидел не вовлечённый в неразбериху парень, — он такой же, как и ты. Один в один. Понимаешь, Гриша? — Он положил руку на моё плечо, крепко стискивая и тем самым указывая на место.       Сжатие отдавалось тупой болью. Синяк ещё не зажил. Ещё ничего не зажило.       — Понимаю, — согласно ответил я, потому что не хотел проблем. Потому что мне хватило. Я согласен остаться до конца дней на галёрке и больше никогда не привлекать внимания, проживая день за днём без друзей и общения.       Я согласен быть изгоем и носить клеймо.       — Здорово. И как-то слишком легко, — удивился парень, но отпустил меня. Не тот тон, который говорит, что здесь всё и закончится.       Похоже, придётся пережить и нападки. Но если это поможет избавиться от проблем, то пусть так и будет.       На следующий урок я сажусь к тому, кто по словам лидера, такой же, как и я. Если это правда, то удивительно.       — Ты не против? — спросил я.       — Без разницы, — сухо ответил он, продолжая смотреть в окно.       Этой чертой, изолированностью, он очень походил на Августа… Подавившись воспоминаниями, я занял место.       На физкультуру не пошёл. Решил прогулять. Кажется, я ещё не готов: не настолько воспоминания затёрлись и поблекли.       Своего нового соседа я нашёл таким же прогуливающим, под лестницей, за сломанной партой. Он сидел, и всё – не играл в телефоне, не делал домашнюю работу, не читал. Он сидел и особенно безвольным взглядом изучал коридор, пока не дошёл до меня. Тогда его взгляд изменился. Совсем не похожий на Августа… Высокомерный, опасный. Полный воли и желания.       Я не хотел признавать, что испугался.       — Мы абсолютно разные, — сказал он с насмешкой. — Такое ощущение, будто ты готов верить любому их бреду, лишь бы тебя не трогали. Но знай, для них всё вино одно на вкус. Большинство из них даже не читало, что ты сделал, хотя написано достаточно подробно. И правдиво, да? Таких, как ты, должны называть «героями», а в итоге клеймят убийцами и выставляют из школы, потому что… «слишком опасны». Я считаю, несправедливо.       В душе я тоже так считаю. Но есть закон – и я нарушил его. Мне дали поблажку, разрешив учиться в обычной школе. На деле я должен быть в другом месте, и поэтому я не собираюсь попадать в неприятности здесь.       — Неважно, как считаешь ты или я, переходить закон, нарушать границы значит становиться против мира.       — Против общества. Важно только то, что считаю нужным я для своего мира, и то, что считаешь нужным для своего ты. У общества другой взгляд на то, что нужно ему.       — Ты говоришь об анархии.       — А ты согласен жить где-то ещё?       — Меня устраивает то, где я живу.       Он не отвечает, смотрит на меня сверху вниз, почти безразлично.       Похоже, он хотел увидеть во мне единомышленника или того, кто тоже может переходить границы. Если я нарушил закон ради «справедливости», то ради чего нарушил его он? Если мы «абсолютно разные»?       — Ты скучный, — сказал он, вставая со стула и забирая свои вещи.       — А ты хотел, чтобы я веселил тебя? — Я не заметил, как произнёс эти слова. Слова человека, который готов впутаться в неприятности, и он это увидел, принял улыбкой.       — Немного. По крайней мере, ты интереснее всех этих, — сказал он, махая рукой в сторону спортзала. — И не потому, что похож на меня.       Лезть в дальнейшие разговоры я не стал. На уроках он смотрел в окно, играл в человека, полностью отрезанного от мира. Он притворялся тихим, а на деле – смеялся над теми, кто его окружает. Он делал вид, что плывёт в другой вселенной, а на деле – слушал всё и видел всё.       После уроков я зашёл к школьному психологу. Ему прописано следить за мной, в течение дня, чтобы не случилось «плохого», отслеживать моё поведение и докладывать о нём. Никто не хочет, чтобы убийца совершил своё преступление снова. Но я не совершу, у меня нет причины снова делать это. А тогда… я не мог поступить по-другому.       По пути домой, хотя это было не по пути, я зашёл в больницу. От часов приёма посетителей осталось двадцать минут. Мне было достаточно и меньшего.       Я зашёл в одиночную палату. Август сидел на кровати и крутил в своих ловких пальцах кубик Рубика.       — Август, — сказал я, закрывая дверь.       Август замер, поднимая голову. Но смотрел он не на меня, а на дверь – на источник звука. Меня он не видел.       Я сел рядом, а его руки продолжали механически собирать и разбирать волшебный кубик.       — Август. — Я снова обратился к нему, но он продолжал не слышать. Он был полностью поглощён единственным делом, которое удавалось хорошо как никогда.       Я с тревогой положил руку рядом с ним, боясь коснуться. Он не обращал внимания. Его пустые глаза были направлены, чуть ли не бездумно, в эти яркие цвета. Я хотел, чтобы он посмотрел на меня. Как мог, как научился делать раньше. Чтобы смог заговорить со мной – необязательно словами, сейчас мне хватит и жёваного слога – но Август продолжал оставаться сам с собой. Его лицо не выражало ни радости, ни печали, тогда как я не знал, как прекратить испытывать ту давящую боль, что кривит лицо и заставляет держаться из последних сил.       Заставляет ненавидеть. Заставляет желать кричать во всё горло, только бы он меня услышал. Снова. Посмотрел с пониманием и назвал по имени.

***

      — Почему ты сделал это? — глухо спросил я у соседа.       — Сделал что?       — Ты знаешь, о чём я.       — А ты можешь называть вещи своими именами. Например, онанизм, каннибализм, изнасилование, убийство. Убийство. Убийство. — Хладнокровие, с которым он повторял одно и то же слово, жгло меня       — Почему ты убил? — Это я произнёс со злобой, и достаточно громко, чтобы одноклассники затихли. А их молчание заставило замереть меня – они смотрели на меня, слушали нас, вычитывали то, за что можно наказать.       — Потому что было интересно, — однако его нисколько не задела, не охладила стоячая тишина.       — Интересно?       — Да, что будет, если я…       — Две подружки нашли общие интересы! — это был лидер класса.       Неудивительно, что он не упустил шанса влезть к нам – это его задача: ставить палки в колёса тех, кто отличается от него самого. Это нормально. Это правильно. Нельзя так легкомысленно говорить о том, о чём начал рассказывать сосед.       Я сцепил губы, готовый принять словесное наказание, а сосед беспрекословно поднялся на ноги.       — Забываю, что такие вещи нужно обсуждать в специальных девичьих комнатах. — Он подхватил меня за плечо и потащил за собой. — Ненавижу, когда меня перебивают, — сказал он за спиной лидера.       Мы вышли на лестницу.       — Мы с ним раньше общались.       — С?..       — С Глебом. Лучшими друзьями были. Поэтому он до сих пор привязан ко мне.       — Считаешь, что его… выходки – проявление привязанности?       — А что ещё? — Он и не думал по-другому. — Будь я ему безразличен, он бы не обращал внимания. В лучшем случае – остерегался, но ты посмотри, ему так нравится быть в моём внимании. Ему нравится привлекать меня. Он ждёт от меня реакции, и это только сильнее привязывает его.       — Тогда он, должно быть, не понимает.       — Так и есть. Он считает, что так отдаляет меня.       — Ты… тоже остался к нему привязан? — Я хотел спросить осторожно, не натыкаясь на подводную мину, но потухший взгляд не дал ответа – сделал я так или наоборот.       — Наверное… Не знаю. Когда он молчит, я не думаю о нём. Когда достаёт, я... — Он вздохнул, чтобы сделать паузу, обдумать. Между бровями залегло две морщины. — Да, я стараюсь ответить – хочу выглядеть круче него.       Мне нечего на это ответить. Удивительно, что они остались привязаны друг к другу после того, что сделал…       «Интересно». Почему это было интересно? Потому лучше было бы остерегаться?       — Что? — спросил он.       — Глеб тебя перебил.       — Да. На интересе, — подсластил улыбкой. — Я думал, ты не спросишь.       — Спрашиваю. Что было интересного? Смотреть, как умирает человек? Или что у него внутри?       — Что чувствует человек, который не хочет убивать.       — Но ты хотел?       — Не спорю. И не хотел. Это было странное чувство. Да, диссонанс – так же называется? Хотел и не хотел одновременно. Пугающе и крайне завораживающе.       — Тогда почему ты здесь?       — Не знаю, какие мотивы приняли на рассмотрение, но они сами так решили.       — Ты что-то скрываешь.       — А ты?       — Что «я»?       — Что скрываешь ты? Ты хотел убить?       Слово пугает меня самого.       Когда я сделал это, то не думал, что могу поступить по-другому. Не мог принять другого решения. Не мог позвать учителей, не мог позвонить в полицию, не мог заснять доказательство вины. Я только думал о том, какая же бесчеловечная мразь этот наш учитель.       Сам не заметил, как сцепил руки в замок. Кожа на сгибах болезненно натянулась, кости ныли от давления, а губы пересохли напрочь.       — Хотел. — О другом я не думал.       Годы терапии и адаптации, годы терпения и кропотливой работы, года обучения в школе, дома, на улице – везде, годы поддержки и сущие капли прогресса, которые мы принимали как ливень в пересохшей долине, – всё, абсолютно всё было сметено начисто. Сведено до нуля. До исходного уровня. И уже не факт, что, если мы продолжим, сумеем вернуться на потерянный уровень.       Когда я вижу Августа, я не верю, что мы сумеем добраться так далеко. Уже не сможем. Ни он. Ни я.       — Он – твой друг?       — Кто?       — Мальчик-аутист, за которого ты…       — Его зовут Август. И да, наверное, можно сказать так.       — Почему «наверное»?       — Потому что сейчас, — вижу его безразличное лицо, пустые глаза, глухость к человеческому голосу, действия без промедления и запинки, — меня не существует для него.       Для него больше не существует других людей.       — Но он же существует для тебя.       — И что?       Дружба – не односторонняя связь. Не то, что создаётся одним человеком.       — Самому бы знать. Хотелось поддержать, но это не годится. Я не знаю, что говорить.       «Поддержать»? Почему мне кажется странным и даже неестественным слышать подобные слова от него? Мы только вчера познакомились, нас объединяет лишь факт совершения убийства и одна парта, зачем хотеть поддержать?       — Не надо.       — Ты не путай: одно – клеветать на тебя за убийство, и совершенно другое – жалеть за друга. Если ты веришь, что первое заслуживаешь – ладно, но второе у тебя нет права отвергать.       — Как громко говоришь. — И я сам усмехнулся. — «Нет права» – звучит тоталитарно.       — А ещё у тебя нет права скрывать свои эмоции. Но ты это делаешь.       — А что мне надо делать? Каждому встречному рассказывать, как всё было? Что я увидел? Как сделал? Им будет достаточно заголовка из статьи: «Ученик жестоко убивает физрука».       — «Нанося колотые ранения в грудь в состоянии аффекта».       Я видел статьи в интернете, смотрел перезалитые ролики с новостных каналов, где сквозило одно и то же: что я – убийца. И это так. Но только единицы удосужились рассказать историю до конца.       Лёгкие сжало. Я закрыл лицо руками. Тело заболело, а закрытыми глазами я видел то, что произошло тогда: как всё полетело к чертям, как человеческая похоть разрушила чужую жизнь… и другие, связанные с ней, как Август, бледный и оцепенелый, лежал под физруком, не пытаясь кричать о помощи, и, кажется, совсем не понимал, почему из глаз текут слёзы.       Прозвенел звонок, а перед глазами по-прежнему был он. Украденный.       — Пойдём на урок? — спросил сосед.       Я еле оторвал руки от лица. Именно тогда, мне показалось, что я рассыплюсь на части и не смогу собрать себя, встать на ноги и дойти до класса, – это были ужасные воспоминания, которые я не могу позволить себе забыть.       А в глазах соседа тоска. Чудовищное понимание моих переживаний. Не тот оторванный от класса человек, не тот, который знает, что смотрит и понимает мир по-другому, не тот, который мог убить из интереса.       — Надо бы, — прошептал я, не ожидая от себя.       Голос срывался. И я не мог изменить его.       — Нам ничего не сделают, если прогуляем.       — Да. — Абсолютно ничего. — Я не знаю, как тебя зовут.       В тот момент, это показалось тоже важным.       Я говорил себе, что обойдусь без общения, без друзей, но почему-то один возник. Случайно. Без моей помощи. И что-то так же тянуло меня к нему, как и его ко мне, когда он сказал, что я «интереснее всех тех».       — Я бы хотел сказать, что меня зовут календарным месяцем, но меня зовут просто – Вова.       Даже на новом этапе жизни игнорировать людей невозможно. Может быть, я смогу чему-нибудь научиться? Что-нибудь понять? Снова поверить? Снова быть для Августа другом и членом семьи?       — Вам лучше бы не опаздывать, — сказал на пороге Глеб. Учителя ещё не было.       — Я скажу тебе больше, — заговорщически начал Вова, — ты можешь уже искать труп в школе. Но «это» сделали не мы. Так и знай.       И несмотря на всё понимание, Вова играл свою роль аутсайдера, которая производила своё впечатление на меня: то ли воспринимать всерьёз, то ли задуматься, то ли рассмеяться, распознав шутку.       Видимо, осознавая, что бой идёт не в его пользу, Глеб перевёл взгляд на меня. Более уязвимого, менее известного. Мне не нашлось что сказать или как повести себя, поэтому я пожал плечами.       — Ты не хочешь наладить с Глебом отношения? — спросил я, когда мы сели за парту.       — Нет. — Вова посмотрел на Глеба, и тот тоже. — Точно нет. Он же истеричка. Ну таких… Всю кровь высосет. Я забыл – он и так. Как жить с этим, не представляю.       — Удивительно, что статья волнует тебя меньше, чем характер бывшего друга.       — Статья навсегда, друга и поменять можно. — Я не разобрал, говорил ли Вова шуткой. — Со временем, я научился не волноваться.       — А раньше как было?       — Нелегко было. — И он был абсолютно серьёзен. — Лучше бы я хотел убить из интереса.       Эти слова, сказанные им в тот момент, когда зашёл учитель, обескуражили меня. Я поверил другим. Наполовину. И его честное признание, раскололо что-то внутри меня.       Возможно, веру в то, что можно не сожалеть. Или желание видеть того, кто действительно живёт в анархии и доволен своим существованием.