Courage

Вечеринка собрала в себе все «слишком». Слишком много людей. Слишком много шума. Казалось, его голова вот-вот взорвется — звуки сверлили его голову, забираясь прямо в черепную коробку. Он чувствовал головокружение, его голова… о Боже, его бедная голова. Ему… нужно валить. Он закрыл за собой дверь, чувствуя облегчение, так как он наконец-то был отгорожен от громкой музыки и разговоров на вечеринке в квартире. Он обернулся и посмотрел на танцующих людей. Квартира Моцарта имела простой доступ к пожарному выходу, а стены были звуконепроницаемыми. Смех и одобрительные возгласы гостей вечеринки были полностью заглушены. Удача оказалась на его стороне. Он сделал несколько шагов и блаженно вздохнул, так как наконец-то было тихо. Если бы не спасительное решение уйти, он бы все еще находился в эпицентре этого шумового взрыва. Его взгляд пробежался по квартире. Стальные решетки приобрели бронзовый оттенок, из-за чего казалось, что они выглядели ржавыми. Он подошел к лестнице, ведущей на нижний этаж. Это было бы хорошим местом для отдыха — тень стены могла бы скрыть его от ненужных взглядов на какое-то время. Он сел, устроив ноги на второй ступеньке, и позаботился о том, чтобы не пролить свой наполовину опустошенный бокал красного вина. Его рука неугомонно рылась в правом кармане его куртки в поисках сигарет. Сейчас курение было единственной вещью, помимо кофе, которой удавалось успокоить его. Стресс от работы иногда становился просто невыносимым. Его пальцы обхватили небольшую картонную упаковку. Он попытался достать ее, но она застряла. Он простонал и поставил бокал рядом с собой, тихо выругавшись себе под нос. Ощутимое раздражение подкрадывалось к нему, когда он наконец-то достал сигареты из внутреннего кармана. Он наконец вынул сигарету, обхватывая ее губами и вытягивая ногу, чтобы достать зажигалку из кармана в штанах. Его локти упирались в колени, пока он зажигал сигарету. Первый вдох казался приступом эйфории. Дым наполнил его легкие. Он закрыл глаза. Его тело расслабилось, получая дозу никотина. Раздраженность пропадала. Он выдохнул, позволяя тишине убаюкивать его. Он снова затянулся, вдыхая и выдыхая. Он почти почувствовал себя отдохнувшим, если бы не головная боль. Он снова открыл глаза. Полумесяц был высок в небе в этот вечер. Можно было разглядеть всего лишь несколько звезд. Не было ни ветра, ни холода. Только едва уловимое напоминание о дневной жаре. Он улыбнулся. Хотя этот архитектурный стиль был не в его вкусе, квартира Моцарта находилась в одном из самых спокойных районов Вены. Он отличался от района, в котором он жил в середине города. Даже ночью было полно звуков — автомобили, полиция, мотоциклы, пьяные люди, студенты, которым казалось, что было классно устроить вечеринку в 3 часа ночи, и потерянные туристы. Его это особо и не волновало. Он практически не спал. Но он не мог не заметить, что в этом районе Вены было лишь несколько машин. Здесь было спокойно. Он протянул руку к маленькую цветочному горшочку, который все использовали, как пепельницу. Он поднес его к себе и сбросил лишний пепел с сигареты. Возможно, ему стоит попробовать найти жилье в похожем месте. Кто знает, может, это могло бы быть решением его проблем со стрессом и бессонницей, которые беспокоили его уже 2 недели. Он метнул мимолетный взгляд на бокал. Он поднял его и допил вино. Головная боль медленно проходила. Он редко пил алкоголь в свободное время, но сегодня был особенный повод, и он не смог отказаться. Все хотели веселиться, а он не хотел снова оказаться аутсайдером. Поэтому на этот вечер он сделал исключение и принял предложенный ему хозяином напиток. По крайней мере, это было хорошее вино. Он сделал еще один глоток. Моцарт оказался очень дружелюбным, пригласив его на вечеринку. Они не были особо близки, и, когда он приехал, он не ожидал, что хозяин окажется настолько приветливым. Моцарт прошел с ним в гостиную, представляя его остальным гостям как «очень хороший друг с работы». У австрийца было намного больше хороших друзей, чем у него самого. Быть названным хорошим другом — как минимум странно для него, но сейчас это заставило его считать, что, возможно, между ними была какая-то, хоть и непонятная, но все же дружба. Они работали вместе, разговаривали на значимые темы, иногда даже обедали вместе. Они здоровались, видясь в коридорах, как подобает коллегам, потому что прежде чем можно назвать их отношения дружбой, они были коллегами… просто коллегами… Коллегами. Он поежился, снова почувствовав ужасную тоску и одиночество. Его сердце разрывалось в грудной клетке, будто заставляя его разрыдаться. Мысленно он встряхнул головой, будто это могло помочь чувству пройти. Но это оказалось невозможно. Оно сидело в нем уже много месяцев, почти год, преследуя его днем и ночью. Было ли оно тогда, когда они вместе импровизировали в кафе? Когда они впервые обнялись после успешного концерта? Когда они в первый раз говорили о личных вещах? Присутствовало ли оно, когда они в первый раз пожали друг другу руки? Впервые, когда он услышал его голос и посмотрел на него? На вопросы, начинающиеся со слова «когда», он все еще не был в состоянии ответить… Но было ли вообще важно, когда? Это чувство было здесь и сейчас. И оно совершенно точно не собирается исчезать. Он дернул плечами. Если бы он только смог победить самого себя. Заставить себя уйти, жить так, как раньше. Он пытался. Пытался уходить, игнорировать, прятаться, найти кого-то на одну ночь, просто забыть об этом чувстве. Но в конце концов он всегда уставал, ему надоедало бороться. Он всегда сдавался. Всегда был слабым и возвращался. Он старался передать свои чувства через музыку, придавая словам ярость, любовь, боль и ненависть к безумной влюбленности в шумного и по-детски маленького парня, не похожего на него самого и других. Поначалу он думал, что это ревность. Ревность и страх того, что его забудут или затмят. Но этот парень не выходил у него из головы, когда он сочинял и выступал. Его лицо было единственным, что он видел, закрыв глаза. Он всегда наблюдал за музыкантом, когда тот находился с ним в одной комнате. Он смотрел на его движения, жесты, язык тела, как оно легко и энергично двигалось. Как оно напрягалось, когда хозяин пел, и как его голос переносил его самого и слушателей в другое измерение. Однажды вечером музыкант сломался, плакал в объятиях Антонио. Произошло ли это из-за срыва? Или, может, случилось что-то ужасное? Итальянец не смог выяснить этого, а Моцарт никогда не говорил. Большую часть того вечера он прижимал Моцарта к себе, пытаясь успокоить его насколько было только возможно. И когда наконец щеки австрийца высохли от слез, и он улыбнулся ему, Сальери понял, что весь его мир никогда не будет прежним. Он почувствовал, что его жизненный путь просто пропал из-под ног. Где север, а где юг? И куда он направлялся теперь? Нет, не было никакого смысла отвечать на вопросы, начинающиеся «когда», «как» и «почему». Больше ничего не имело смысла. Его чувства были ему чужими. Он был влюблен в этого мужчину, в этого гениального музыканта. Хозяина того прекрасного голоса, который заглушал даже собственные мысли в голове. Восходящую звезду Вены, Вольфганга Амадея Моцарта.