Pales color

Тэхёну всегда нравилось рисовать. Нравилось видеть, как на белом холсте распускаются бутоны ярких цветов, как пробивается сквозь землю трава, устремляясь навстречу голубому небу. Кучерявые пушистые облака, носящийся по полю ветер, кружащий в танце маленьких разноцветных бабочек. Тэхён любил рисовать природу, любил рисовать залитые светом луга и поля, любил рисовать лесной массив и широкие реки, уносящиеся бурлящими потоками к горизонту. Хорошо у парня получалось рисовать и животных. Притаившийся в траве кролик, дремлющая на плоском камне лисица, несущаяся по лесу стая волков и дремлющий среди книг на книжной полке рыжий кот, на шерсти которого пляшут солнечные зайцы. Единственное, что никогда не удавалось Тэхёну, это люди. Переменчивые в своих эмоциях, носящие маски, закрытые, запертые на тысячи замков. - Угадывать, что там на уме у каждого, нет времени, - пояснял Тэхён, вымывая кисти от подсохшей краски. - А ты ведь знаешь, глаза у человека - зеркало души, и поверь, я старался и не один раз нарисовать портрет, но ничего не получалось. Никогда не мог правильно нарисовать глаза, и каждый раз такое ощущение, будто они вырезаны с другой картины и прилеплены на мою в нужном месте. - Меня больше смущает тот факт, что ты не дорисовываешь свои картины. Серьёзно, на каждой есть какое-то белое пятно или не хватает деталей. Чонгук прохаживается вдоль стены, увешанной картинами, и едва сдерживается, чтобы не погладить кончиками пальцев спящего кота. Нарисовано очень реалистично, кажется, что можно дёрнуть за пушистый хвост, и его обладатель тут же обиженно мявкнет, распахивая сонные глаза. Вот только у кота нет усов, и без них пушистая морда смотрится как-то странно и непривычно. У серого кролика, притаившегося в траве возле куста с ярко-красными ягодами, на задней лапе оставлено белое пятно, не закрашенное, пустующее. У бабочки, сидящей на носу спящей лисицы, не дорисовано крыло. Чонгук бегло осматривает другие картины, и каждый раз взгляд цепляется за какой-то изъян. - Глупый Чонгукки. Тёплые руки, пропахшие краской и резким запахом растворителя, обвивают со спины, сцепляясь в замок из пальцев на животе и притягивая к себе. Чонгук послушно прижимается спиной к чужой грудной клетке, улыбается, почувствовав лёгкий поцелуй на шее, и притирается щекой к щеке Тэхёна, стараясь впитать в себя хоть немного его тепла. - Разве ты не понимаешь, что если я закончу эти работы, то начнётся хаос? Я ведь уже рассказывал тебе, что волшебник. Стоит только мне закончить работу, как все эти животные оживут и спрыгнут с полотен прямо ко мне в студию. Ты хочешь, чтобы лиса слопала несчастного кролика? Или чтобы твоим хёном полакомилась стая волков? - Тэ-хён, это глупости. - Чон Чонгук, как ты можешь?! Тэхён подхватывает парня под живот и начинает кружить вокруг своей оси, из-за чего Чонгук звонко смеётся. Они пихаются и пытаются щекотать друг друга, дёргают за футболки, ерошат волосы, а после едва не сносят стол, уставленный банками с водой и краской, в последний момент сумев увернуться и свалиться на диван. Старая обивка покрыта разноцветными брызгами и пахнет так же токсично, как всё вокруг, но Чонгуку нравится, и он пристраивается поудобнее, обнимает Тэхёна крепче поперёк груди и с улыбкой смотрит на любимую картину. На полотне изображён залитый солнцем луг, заросший цветами, и над ними порхает несколько десятков бабочек самых разных цветов. Большие и маленькие, однотонные и пёгие, полосатые и в точку, в крапинку, в ромбик и клеточку. Половины окрасов не существует в природе, но какое это имеет значение? - Если бы ты был волшебником, у которого оживают написанные им картины, тебе бы пришлось постоянно рисовать для меня бабочек. Мы бы выбирались на природу, собрав с собой всё необходимое, а после ты бы создавал для меня очередной шедевр. - Я бы захватил с собой фосфор, чтобы покрыть им крылья каждой бабочки, - отозвался Тэхён и сполз чуть ниже, чтобы мягко поцеловать льнущего к нему младшего в висок. - Под покровом темноты я бы дорисовал картину, и тысяча светящихся бабочек взмыла бы в воздух, кружа вокруг нас, а после уносясь яркими бликами прочь. Это было бы поистине прекрасное зрелище, и я бы не пожалел сил и времени, чтобы показать тебе это маленькое чудо. - Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? Чонгук приподнимается на локте, улыбается широко, и глаза его сияют изнутри нежностью и бесконечной привязанностью. Тэхён мягко касается румяной щеки кончиками дрожащих пальцев, осторожно обхватывает ладонью за шею сзади и тянет на себя. Поцелуй сладкий, желанный, необходимый, но эфемерный, едва уловимый. - Я тоже люблю тебя, Чонгукки. Я очень сильно тебя люблю.

***

За окном мерзкая погода, и солнце который день не показывается на небе. Тяжёлые свинцовые тучи вот-вот обрушатся на город, затапливаемый непрекращающимися ливнями, а в небольшой студии темно и холодно. Тэхён неподвижно стоит возле холста, сжимая в онемевших пальцах тонкую небольшую кисть, и непрерывно смотрит на только что законченную картину. Залитое солнцем поле, голубое небо и качель посреди пустоты из ниоткуда. Чонгук, покачивающийся на деревянной перекладине, цепляется пальцами за тонкие цепочки, удерживающие его на весу, и беззаботно улыбается. Растрёпанные ветром волосы, румяные щёки, искрящиеся любовью к жизни глаза. Тэхён не удивлён, что в этот раз получилось всё, как надо. Чонгук выглядит живым, а его взгляд, обращённый прямо на продрогшего из-за дующего из открытого окна сырого ветра Тэхёна, такой настоящий, что в груди всё сжимается. - Это ведь сработает, верно? Должно сработать на этот раз, - жалко шепчет Тэхён и старается не замечать, как мир вокруг начал плыть, искажаться из-за наполнивших глаза слёз. Бабочка на носу лисицы дорисована и всё так же неподвижна, маленький кролик с полностью серой шёрсткой и не думал сбегать с полотна. Кот с опущенными вниз усами продолжает спать на книжной полке, а дикие волки с дорисованными клыками, всё так же неподвижны в своём беге в лесу. Кисть в руке художника начинает ходить ходуном, а после с треском ломается. Тэхён оседает на пол и жмурится, не в силах больше смотреть на нарисованного Чонгука, не в силах ждать, когда тот спрыгнет с качели и побежит к нему навстречу, чтобы выбраться из полотна и крепко обнять, чтобы прошептать на ухо наполненное нежностью «я так сильно люблю тебя». Конечно, все эти слова о волшебных картинах, способных оживать при полном их завершении, чушь полнейшая. Тэхёну просто нравилось фантазировать и представлять себя поистине великим мастером, а ещё нравилось, как Чонгук слушал его глупости и улыбался или смеялся, забавно морща нос и заявляя, что всё это сказки для глупых детей. Но Тэхён знал, Чонгук ему верит, разделяет его маленькую глупую веру в то, что есть в этом жалком мире что-то невероятное, необычное, волшебное, завораживающее. Что-то, от чего сердце в груди ёкает, и душа переполняется бесконечным восторгом. - Вот только сказкам суждено остаться сказками, - бормочет Тэхён, кусая губы в кровь и дёргая до боли волосы у корней. Загнанный взгляд вновь возвращается к картине, по щекам новый поток слёз, а за окном грохочет гром и вспыхивает яркой стрелой молния. Чонгук нарисован целиком и полностью, заключительным штрихом стала маленькая родинка под губой. Тэхён едва не промазал, когда рисовал её дрожащей рукой. Вот только чуда не произошло. Тэхён ждал, долго ждал. Минуту, две, десять, пятнадцать, полчаса, час, два. А после стало понятно, что это бессмысленно. Внутри всё скрутило болью, и сердце замедлило биение, подстраиваясь под неясное несвязное желание своего разбитого хозяина. Откинувшись на спину, прошивающую и без того замёрзшее тело иглами холода, Тэхён отводит взгляд от картины, наполненной яркостью, эмоциями, самой жизнью, и стеклянными глазами смотрит на бушующую за окном непогоду. Картины остаются неподвижными, даже если их дорисовать. Чудес не бывает. Чонгук больше не придёт.

|End|