Девять жизней: Юг

«…Доношу до вашего сведения, почтенный наш мастер, что будем по осени к вам с визитом, деловым и с целью отдыха, повидать близких сердцу и любимых. Готовьте поместье к встрече гостей, еду сам с помощником и двумя поверенными, также со мной путешествует друг Семьи г-н Тарро, ему необходимо организовать в городе дом у хозяев, предпочтительно бет, с полным пансионом. Г-н Тарро свободный и порядочный альфа в поисках спутника жизни, посему подберите партию отвечающую интересам Семьи. Рекомендую обратить внимание на отпрысков некогда великой Семьи Путешествующих с пером, их библиотека когда-то славилась, а последние дети в роду, омеги, остались сиротами. Не дело оставлять чистую кровь на поживу морфам…» Из письма Отца Семьи Ростовщиков Отто к мастеру Утако, начальнику отделения Семьи в Паранте, столице Юга. *** Почтенный мастер Утако растерял всю свою почтенность – и метался по кабинету, судорожно разбирая бумаги. Что еще не уничтожено? Что еще хранит в себе тень змеехвостых? Кто-то же Отцу наплел, иначе с чего бы он решил на Юг двинуться. В Паранте северянам делать нечего, даже Отцу семьи Ростовщиков. Или все же это паранойя? Мастер даже затормозил на мгновенье свой бег по кругу. Может ли быть, что Отец просто решил отдохнуть, повидаться с младшеньким… Кого он обманывает. Когда и что делал Отец просто так? Никогда. Но какова вероятность, что Отец знает доподлинно о делах поверенного на Юге? Мала, ничтожно мала, ведь Утако так аккуратен, и служил еще его отцу, и ни разу не подвел честь семьи… Но тот ничтожный шанс, оставшийся кусочек вероятности – что знает – заставляет поджиматься живот в страхе. Отделение Семьи Ростовщиков в Паранте появилось достаточно давно, но всегда было несколько обособленно. Единственный оплот семьи на Юге, где людей почти нет, живут в основном кланы морфов и их система не дает людской особенности – все захапать себе – развернуться. Когда-то мастер Утако, молодой и честолюбивый, страдал от ссылки сюда. Потом поднял свою сеть, развернул торговлю, обзавелся связями. И неизбежно заинтересовал местную власть. Что может противопоставить человек, пусть и альфа - численному превосходству, сплоченной кастовой системе и нелюдским умениям? Мастер Утако поежился. Змеиные глаза, как всегда в минуты сомнений, мелькнули в памяти и зазвучало в ушах шипение: «Помни, где твой дом…» Из двух зол он всегда выбирает меньшее и, да смилостивится небо, и в этот раз выбор будет верным. *** «… Говорят, Отто сам вырезал язык своей бете на побегушках. Но такому я не верю, как бы мне не пытались внушить обратное. Подломленный Отец у Ростовщиков – это верно, но не безумный. Как хотят выставить многие, или даже он сам…» Из путевых заметок г-на Тарро «Путешествие с Севера на Юг», опубликованных под псевдонимом Новый Отец Путешествующих с пером. Отец ступил из паланкина, как истинный аристократ: изящно, точно выверенным движением и с непередаваемым превосходством не во взгляде даже - во всей фигуре. Следом за ним выбрался его помощник – бессменный вот уже третий год бета Ритель. Мастер Утако наводил справки о нем – и знал, что бета нем, как рыба, предан, как собака, и опасен, как кобра. Говорят, язык ему вырезал сам Отец в участившихся приступах садизма, смахивающего на безумие. Безумный Отец Семьи. А все от того, что омега. Альфы с ума не сходят. Но отец шел на встречу и мастер Утако едва совладал с дрожью: стальные, рыбьи глаза за стеклами очков резали без болеутоляющего, вскрывая все потаенное и выворачивая душу. Конечно, так только казалось. Мастер Утако совершенно точно знал, что Отто, Отец семьи Ростовщиков, не был ни мыслеходцем, ни видьей, ни эмпатом. Тем более стали неожиданными его слова: - И что же вести я узнаю от уличных зазывал, почтенный мастер? Двор поместья замер. Встречать главу семьи собрались все – от постирухи до первого помощника мастера Утако. Сам мастер сломался в поклоне, облившись холодным потом: - О каких вестях речь, досточтимый Отец? Утако допустил сразу же прокол – давно не бывал он на Севере, видел Отто в кресле Отца лишь в далекой юности. Но уже тогда молодой глава терпеть не мог никаких званий, кроме единственного - «Отец». Отто поднял бровь. Верх недоумения. «Старею» - подумал мастер. - Да вот, приезжаю я в Паранту и первый же слух, какой узнаю, что братик мой, Солнышко ясное, юридические казусы променял на закулисные. Даже билетики на премьеру подарили. За глаза красивые, видимо. Отто говорил ласково, с улыбкой на тонких губах. А глаза стыли злостью – лютой. - Так что, мастер Утако, не послал добрую весть, не порадовал старика? Что талант в Семье не зарыт, от глаз не спрятан. Отто уже почти пел. И рука проходилась по бедру, где в ножнах, сплетенные, как пара любовников, лежали его волнистые кинжалы. Знаменитые. Утако, даже не разгибаясь, упал на колени, опустил глаза – эмпаты по взгляду определяют чувства, и прикормленный Отцом бета сейчас смотрел крайне внимательно. - Виноват, Отец. Но думал, не волновать лишний раз… - А что змеям потроха продал – тоже реш-шил не волновать?! Отто шипел не хуже змеи. И парные кинжалы приподняли подбородок мастера, заставляя того поднять глаза и встретиться со своей смертью. Горло брызнуло кровью. Тело мастера конвульсивно завалилось на бок. Отто облизывал кинжал и задумчиво обводил взглядом двор… - Кабинет мне покажешь ты, - окровавленное кривое лезвие указало на помощника Утако. – Надеюсь, ты будешь умнее своего предшественника? - Да, Отец, - склонился помощник. Как следует обращаться к главе, он знал. Кабинет встретил Отца идеальным порядком хорошо подчищенных хвостов. Но Отто точно знал, что здесь и тени трещетки гремучих змей не услышит, как ни ищи, потому просто устроился в кресле, вытягивая затекшие в паланкине ноги. Его подташнивало. Кровавые представления он не любил. - Не одобряешь, - усмехнулся, не глядя на Рителя. Бета подал ему отвар трав из термоса. Отец пил их уже почти без перерыва глуша гормоны и, как ни прискорбно, перестройку организма. Омежий век здоровья короток, а Отто уже на пороге паузы жизни. Еще чуть-чуть и можно будет спокойно пустить убийцу с кинжалом, чтобы кресло занял кто-то сильнее, моложе, не омега… Вот только кто? Солнышко наследником что-то не радует… И даже если порадует, провести на кресло не сына Отца… маловероятно. Некоторые традиции не меняются. - Не одобряешь, - подтвердил Отто красноречивое молчание. – А ведь сам знаешь, что репутацию нужно поддерживать. Отто отпил отвар, по привычке даже не скривившись от мерзкого вкуса. - А все почему? Потому что омега, потому что стар и слаб, потому что измывается над помощником от недотраха… и когда выкинет финт, никто уже в общем-то не удивится. А финт у нас – ох, какой закрученный предстоит… Отто прервался, огляделся внимательнее. - И не думай, что у меня паранойя на почве мигрени. Знаешь, в чем бокал вон на том столике? Ритель уже знал – заговоренный на яды перстень мигал красным. В этой комнате убийцы потоптались уж очень нарочито… - И я думаю, что наследили специально, - кивнул Отто, как всегда, уловив мысли онемевшего помощника. – Думаю, змеи так ненавязчиво намекают на визит. Дружеский, естественно. Пока дружеский… Ритель забрал чашку, и тихо пристроился за столом – нужно было изучить оставшиеся после генеральной чистки бумаги. Вряд ли старый пройдоха Утако что-то оставил. Но и с тем, что осталось, можно поработать. Отто то ли дремал, то ли обдумывал свои действия. Ритель знал, что в таком состоянии его лучше не трогать. Впереди предстоял визит к хозяевам Юга – Семье Гремучих Змей. *** «… Учись, братик, быть самостоятельным и отвечать за поступки. Ты выбрал себе мужа, ты клятву приносил. Посмеешь изменить хоть в мыслях данному слову – вышвырну из Семьи и не посмотрю, что родная кровь. P.S. как танцевать-то, еще не забыл?..» Из письма Отто к младшему брату Оло, известному как «Солнышко» Премьера Солнышку удалась, как и следовало ожидать. Восходящая звезда балета произвела фурор, и Шесс, как приличный муж, наблюдающий за успехами супруга из ложи, даже искренне насладился зрелищем. Потом, по праву мужа же и по традиции, внес все цветочные букеты в гримерную артиста и высиживал там положенное время. Шесс глядел на снимающего грим за туалетным столиком Солнышко и вспоминал: «Тонкое тело гнется к столешнице, скользкие пряди волос лижут сливочную спину. Омега откидывается назад, упираясь затылком куда-то Шессу в шею, и надсадно выдыхает – с хрипом. Его пальцы побелели, вцепившись в угол стола, его плечи сотрясаются при каждом толчке, его глаза полуприкрыты, на его щеках горят два пятна яркого румянца. Он так завораживающе прекрасен, что если бы не крышесносящее удовольствие, Шесс любовался бы им, затаив дыхание…» Солнышко на Него совсем не похож: он мил и нелеп в своих детских капризах, он привык, что его любят. Тот никогда не ждал любви – он каждый раз бился до последнего воина, лишь бы не сдаваться первым. И когда все же сдавался, делал это с такой миной, что не покидало ощущение, будто победил все-таки именно он. Шесс в браке уже третий год, и все это время сравнивает двух братьев. И злится. Восходящей звезде не терпелось покинуть сцену, уйдя в семью и детей с головой… Уйти в расцвете славы после дебюта. Хитрец и себялюбец. Солнышко до сих пор не понес. Он устраивает истерики, обвиняет Шесса в изменах, сам наверняка гуляет. А вчера назвал его «мулом» - ничего оскорбительнее для зверя, хищника, альфы, вожака – нет. Союз неистинной пары – частое явление. И у них есть дети. Так почему же, почему, объясни Мать-Кошка, чертов омега до сих пор не понес?! «удав спокойно подползает и сдавливает шею мне он на тебя не только внешне а даже тактикой похож» Творчество модного нынче поэта. И Шесс согласен с писакой – на удава его муженек точно похож. Вот только далеко не спокойного. - Вот скажи мне, - Солнышко в раздражении бросил щетку для волос. – Чем я тебе не мил? В ответ молчание. - Я пашу, как вол. Я добился признания. Я соблюдаю заветы брака, да в конце концов, даже сам себя не пытаюсь удовлетворить! Тебе что трудно – постараться хоть раз?! Я же от тебя тут же отстану, мне кроме ребенка даром больше ничего не надо! Шесс стиснул зубы – с-сука! По больному бьет! Солнышко его душит. Сначала душил своей любовью, теперь – ненавистью и желанием родить. Оба способа удушения до ужаса энергичны, что еще больше Шесса угнетает. Он не может. С любым омегой или бетой он вынослив, как верблюд, неутомим и всегда оставляет любовников блаженно постанывать и потягиваться. А с собственным мужем – не может. Не встает. Когда это случилось в первый раз, Шесс не поверил. Когда во второй – перепугался. Когда в третий – возненавидел мужа, привычно помянув «сучьего выродка». Не иначе он с далекого Севера умудряется и сюда протянуть свою ауру возмездия. Ооо, Шесс ни минуты не сомневался, кто во всем виноват. Ни минуты. В редкие, раз в полгода, течки инстинкты все-таки срабатывают: все, как положено, сцепка есть. Но омега все никак не может залететь и винит во всем Шесса. Подозревает его в бесплодности. Шесс проверил – тот грязный омежонок из нижнего города исправно округлился в нужном месте, спустя положенные девять месяцев родил вполне нормального ребенка, вроде даже альфу. Шесс не вдавался в подробности, просто дал заказ притопить и омежонка, и выродка в канализационном стоке – он приличный горожанин на службе в доме уважаемой Семьи, ему таких скелетов в шкафу иметь не стоит. Но ситуации эксперимент не изменил – в его доме по-прежнему ходят тихие бури, порой прорываясь громким битьем посуды и хлопаньем дверей. А сейчас набирающий обороты скандал прервал стук в дверь: - Еще один поклонник, - скривился Солнышко. – Открой хоть, будь полезен. Шесс, сжав клыки, открыл, принял букет и швырнул его на туалетный столик перед сучонком. В чем-то два брата все же были схожи – бесили Шесса почти одинаково. Солнышко брезгливо оглядел изысканно-белые розы. Что-то углядел и побелел, сравнявшись с ними цветом. - Закрой дверь, - просипел. Шесс не понял и удивленно его оглядел – укололся? Отравился? Неужели кто-то заботливый и добрый прислал «звезде» отравленный веник? - Закрой дверь, кому сказал! – но Солнышко сорвался сам, на ходу заканчивая фразу, дверь хлопнула, с ручки свалилась шаль. На розы он смотрел так, будто из них выпала дохлая мышь. Шесс заглянул в букет – ну розы, белые, записка раскрылась, вылетев при падении: «С премьерой» - тонкобуквенным почерком, с такой завитушкой, вместо подписи, как два сплетенных вместе волнистых кинжала… Шесс занервничал. Он забрался так далеко, чтобы наверняка исключить даже самую случайную встречу с сучьим сыном. Но рок преследовал его в лице этого омеги, что вымораживал всю душу одним воспоминанием о себе. Солнышко придушенно всхлипнул: - Он меня убьё-о-о-т, - завыл, сползая по двери. Шессу и печали нет – ну овдовеет, даже лучше. Но вот дела уважаемой семьи, которой он служит… могут споткнуться эти дела, а шли так хорошо. Потому, презрев этикет, Шесс оставил мужа и рванул в поместье змей. Театр в среднем городе, а ему – в верхний, в сердце Юга. В Паранте самое высокое здание – монумент Праматери Змеи. В ее кольцах весь верхний город, тремя огромными петлями лежит ее хвост, заключая в заботливые объятья поместье Семьи Гремучих Змей, Храм и Сад Яиц. Аудиенции Шессу никто не назначал, да ему и не нужно было – потайными ходами он прошел прямо в кабинет к Отцу Змей. Тот принимал у себя сына, старшего, доверенного. Тонкое лицо юноши исказила презрительная гримаса при виде кота, он отвернулся, едва сдержав шипение – слугу отца он не выносил на дух. Шесс поклонился: - Стелется песком путь, Отче. Отец змей такое приветствие любил, но сегодня был не в духе. Новости уже принесли раньше Шесса? - С чем пожаловал? - Отец Семьи Ростовщиков в городе лично. - Знаю, - тонкое лицо главы Семьи не изменилось, змеи мало эмоциональны сами по себе, а с возрастом и вовсе теряют способность выражать мимикой эмоции. – Вчерашнюю воду мне несешь. Шесс склонился еще раз: - Виноват. Он прислал ноту намерений? - Он пришел сам. Шесс от неожиданности выпрямился. Что? Он не ослышался? Вечно осторожная тварь явилась в кольца к хищнику и улеглась на клыки? Отец Змей был непроницаем, а вот его сын позволил себе усмехнуться: - Пора встречать дорого гостя. Гость ожидал, степенно устроившись в кресле. И встал, явив манеры и… пустые ножны. - Вы пришли в мой дом безоружным… - обронил Отец Змей, отмечая эту деталь. Отто тонко улыбнулся: - Ведь не бывать на Юге вопиющему – смерти в уважаемом доме. - Но за порогом бывает всякое, - Отец Змей констатировал факт. - Но за порогом и я не безоружен, - Отто развел руки в нарочитом жесте, мол, уж что поделать… Шесс глядел за сценой из потайного хода. Его трясло. Выродок так и не изменился. Все тот же тонкий, надменный и словно высечен из мрамора. Разве что пряди седые оттеняют все так же гладко зачесанный на затылок хвост. И что за уверенность во взгляде? Что, припрятал клинки за вазоном на входе и сейчас кичится? Но змеи даже пикнуть не дадут – и оглянуться не успеет, как пойдет на восхваляемое людьми небо… - Тебе здес-с-с делать нечего, - шипение заставило Шесса вздрогнуть. Харзза, Отцов наследничек, светил янтарем глаз в тени потайного хода. Шесс отступил, он служит не молодому и потому несдержанному змею, но шуметь сейчас не стоило. Да и все, что хотел, он уже увидел. Харзза же, удостоверившись, что наглый кот ушел, вернулся в залу аудиенций. Где Отец уже приказал подать малый кальян и пригласил к нему гостя, открывая намерения перед ним. За малым кальяном решают личные вопросы. О работе за ним не говорят. И Харзза знал, какой вопрос сейчас обсуждается, был этим недоволен до шипения и трясущейся трещетки, но… Харзза был хорошим сыном своему отцу: уважительным, чтящим законы Семьи, амбициозным и подающим большие надежды. Старики прочили его на место Отца Семьи, но учитывая, что Отцу сейчас сто двадцать – и он вовсе не собирается на тот свет – молодому змею еще не скоро светило сесть в заветное кресло. И Харзза иногда жалел, что змеи так долго живут. Но с другой стороны он был почти свободен – никаких обязанностей, лишь необходимость беречь честь Семьи. Но это воспитано с первых клыков и не требует никаких усилий: ни один змей в трезвом уме и твердой памяти не сделает ничего порочащего честь Семьи. А если и сделает, то так, чтобы об этом никто не узнал. Но иногда бывают случаи, когда вся хладнокровная натура восстает и требует жертв, или хотя бы маленькой катастрофы. Сейчас его личная маленькая катастрофа подносила резной мундштук к тонким губам и заставляла сомневаться – он точно человек? – так по-змеиному непроницаемо было его лицо. Харзза почтительно устроился за плечом Отца и слушал его с посвистом чар голос - старый змей очень хотел в этой беседе добиться своего: - Век вражды миновал… Делить людям и морфам нечего. Мы на Юге, вы – на Севере, где жизни змее нет… Но дела, связи… прочны лишь при жизни и так тяжело налаживать их вновь… Отец Змей в притворном сожалении качнул головой, свет бликами плеснул в глаза гостю – отражаясь от гладкой кожи черепа. Гость прищурился, втянул пряного дыма. Его очки бликовали почти так же, как у змеев кожа – разве что природных чар в этом не было. Но… была защита? Харзза в сомнении всмотрелся в человека - такой выжатый, обессиленный уже, но еще способный бороться. Отец это заметил и чаровать бросил. Отто благодарно улыбнулся, кивнув в знак внимания. Заметил? Противостоял! Этот человек - точно ли человек? Харзза против воли замер в ожидании, вот-вот по полу разольются змеиные кольца, зашуршит призывно чешуя… Альфе нравился этот омега. Змее нравился этот мышонок из мрамора. Холодный, сухой, как камень – но что будет, если вынести его на солнце? Отец заметил его состояние, усмехнулся довольно. Продолжил: - Человеческая жизнь так коротка… а змеиная длиннее, и так бы не хотелось терять истинно достойного врага, лишь по недоразумению ветра, родившегося не в шкуре истинной Семьи. Вы должны были быть мне сыном, Отто… Гость слушал, щурился и вдруг улыбнулся – и ровные, мраморные зубы блеснули почти так же, как змеиные клыки: - Вы решили сменить способ, Отче. Что же… не могу сказать, что не думал о таком варианте разрешения конфликта. Но… так сомнительно, отдать добровольно в руки змей то, что так долго от вас же и оберегал. Отто качает головой, вздыхает – насквозь притворно, это Харзза знает, видит и чувствует: гость набивает цену, хотя шел сюда именно за этим предложением Отца Змей. - Почему же змеям? Наследнику, единственному – выделил голосом змей. И наблюдал, как сошлись в раздумье соболиные брови. Глаза за очками прищурились снова: - Люди не несут яиц. - А змеи с людьми яиц и не родят. Будет мальчик, мраморный, как человек. - И воспитанный змеями? Отец кивнул. - На меньшее я не соглашусь. До совершеннолетия наследник будет воспитываться мной. Отто покачал головой: - Не сейчас, так через тридцать лет приберете кольцами Северные пути. А что останется людям? Память и та сотрется… Человеческий век короток, как вы верно заметили. - Договор и клятва на крови будет порукой, что наследника я верну к людям. Зачем мне второй? Вам нужнее – Отец змей все же усмехнулся. – А что приберу к кольцам… Так уже, и вы чувствуете объятия Мудрой даже там, у себя на Севере. Отто молчал. И думал над щедрым предложением. Кому отдать Семью? Кому-то из своих, молодых, дурных, честолюбивых? Потеряют Юг в сваре за кресло. Да змеи докончат начатое. Даже если Отто назначит преемника, разруху не обойти. Но если родит…. А от морфа, пусть и змеи – родит даже старец. Но только в истинной паре. Поди найди свободного морфа, что согласится осеменить человека… Эти твари берегут чистоту крови, а иногда, если сами не справляются, берегут Пра Звери. Шесс и Солнышко тому пример. Пустая пара без благословения Матери, чтоб ее, Кошки. А Змея эта их - благословит? Сомнительно… Так соглашаться или нет? Уточнить бы… - И что же с кровью чужого племени, неугодного Мудрейшей Змее? – Отто произнес имя великой без подобострастия, но и без недоверия. Силу тотемов он знал. - Благословение получено, - тут старший змей улыбнулся резко, будто трещина прошла по давно застывшему лицу. – Такие предложения наобум не делаются. Отто разглядывал младшего Змея. Харзза. Молод по меркам змей, но старше Отто на добрый десяток лет. Широкоплечий, высокий, не лишенный текучей змеиной грации. Желтоглаз – Отто отогнал воспоминания. То были другие глаза. Неистовые. Эти же чаровали молодостью и скрытым умом. Наследник у Отца Змей был что надо. - Я останусь Отцом, - припечатал Отто свое решение. Харзза за плечом Отца не сдержал шипения. Он? Младшим? Да он клыки скорее себе вырвет! Отец же самообладания не растерял ни на каплю: - Не доверяете? Поистине змеиный характер. И как же хотите альфе не подчиниться? Отто примерзко усмехнулся, пуская во взгляд тот огонь, что так пугал его окружение. - Это решит Поединок Воли. **** «… Поединок Воли является устаревшей формой принятия в семью нового члена и установления его ранга в этой семье. Вроде экзамена на прочность и проверки намерений – в одном мероприятии. На Севере я о таком и вовсе не слышал, на Юге же – о данной практике помнят лишь старики, девятижизненные кошки, да змеи – самые долгоживущие из морфов…» Из путевых заметок г-на Тарро «Путешествие с Севера на Юг», опубликованных под псевдонимом Новый Отец Путешествующих с пером. Для Поединка отвели площадку в Саду Яиц. В святая святых чужаки не допускаются, но Поединок - событие, достойное глаз Мудрой Змеи. И Ее суда. 
Едва первый солнечный луч упал на монумент, противники шагнули в очерченный круг: босые, в одних нижних штанах, вооруженные лишь ритуальным оружием. Так велит обычай. 
Отто держал в руках парные волнистые кинжалы. 
Харзза ритуального оружия не имел. Змеи могут убивать и без острого железа, но бой с человеком не допускал истинного облика. Приходилось терпеть человечью кожу - неудобную, ломкую - и выбрать кинжалы. Чтобы соответствовать противнику. 
Харзза понимал, равными им не бывать, а поединок заранее не может быть честным. Но это не суд, и не бой за обиду, это Поединок Воли. Здесь побеждает не сила или ловкость, а твёрдость намерений.
Отто кружил, непроницаемый, как мрамор, а Харзза едва сдерживал шипение - ведь Отец намекнул ему о желании Мудрой. Он должен уступить. Уступить - омеге, человеку! 
Змей прекрасно понимал, что Мудрая здесь не причём, что подчинение - лишь необходимая политическая формальность, так как люди не потерпят во главе Семьи морфа и наверняка создадут ненужные проблемы… но хотелось хоть немного потешить своё альфье самолюбие. 
Потому резким движением в развороте кинжал морфа срезал длинный хвост прямо под шнурок, чёрные шёлковые пряди соскользнули с лезвия и осыпались на песок площадки. Отто и бровью не повёл, лишившись прически, завершил приём, и его кинжалы разведёнными ножницами замерли у горла змея. Харзза улыбался - все прошло гладко. Отто глубоко дышал и не скрывал тяжести, которой ему далась эта победа. Двигаться наравне с морфом может только очень тренированный человек. Очень недолго и на пределе возможностей. 
Поединок длился считанные мгновения. Следила ли за ним Мудрая Змея? Огромные изумруды, вставленные в глаза монумента, сверкали в лучах едва вставшего солнца. 
Очень насмешливо сверкали. *** «… Замуж – не напасть, лишь бы замужем не пропасть…» Народная мудрость. - «И пошел он на Юг, открывать земли юные, зеленые, умытые морем и высушенные ветрами. Север простился с любимым сыном и лишь подарил ему перо белой птицы, что так же стремится на юг при всякой печали – ближе к зиме. И когда безродный Юр с пером белой птицы шел на юг, записывал он этим пером все, что видел, а правнуки его сохранили записи для потомков…» - Сколько можно, Цао! – прервал чтение другой голос, более высокий, с капризными нотами. – Тысячу раз просил не читать мне эту древность! О первом Путешествующем с пером и так всем все известно. Читающий тонкую книжечку, затертую, с изломанной обложкой, неодобрительно посмотрел на брата: - Много ты понимаешь, Тио. Это история нашего рода. Ее нужно помнить. - Помнить нужно то, что от рода остались только мы с тобой. И историей мы не прокормимся, - наставительно воздел палец Тио. – Мы бесприданные омеги, нас что с историей, что без, разве третьим младшим супругом возьмут. А жить как? - Наш пращур был и вовсе безродным, - Цао возражал, но неуверенно. Оба брата третий день ничего не ели. Пустое поместье, обезлюдевшее после лихорадки, было давно продано за взявшиеся с неба долги, таинственные родственники и друзья растащили библиотеку и ценности. Недорослей-омег из некогда высокого рода приютили давние то ли друзья, то ли должники, но и их бескорыстию приходил конец… Омеги росли, становились долговязыми и некрасивыми, и выгодно выдать их замуж, отыграв потери на прокорм, уже не представлялось возможным. - Нас вот-вот вышвырнут из этого гостеприимного дома, - издевательски протянул Тио слово «гостеприимный». – И что потом, пойдешь свою историю на площадь прохожим рассказывать за грош? - А хоть и бы и за грош. Все лучше, чем сидеть и ждать, пока судьба постучится в двери. Такого не бывает. - Бывает, - молвил задумчиво Тио, выходя в сад. – Только за это надо платить. В садовой беседке сидел их благодетель и принимал гостя. Тио посчитал своим долгом поинтересоваться, о чем же таком они беседуют. Затаился в пышно цветущих кустах и стал слушать. Беседа выходила прелюбопытная, и что невероятно – о них! Выходило, заберут их из «гостеприимного дома». Да не просто так – а замуж. Да с полным выкупом, да первыми младшими… Но – обоих братьев одному альфе? Не староват ли он для двух, входящих в первую молодость омег? Тио присмотрелся к будущему мужу – что мужу, он не сомневался, пускай Цао только попробует что-нибудь выкинуть в духе своих тупых романов, и он его свяжет, не посмотрев на родство, и поведет к алтарю силой. Будущий муж был еще не старым, но входящим в зрелость альфой. Человеком – это Тио понравилось, очень не хотелось бы морфа, они дикие. А с человеком общий язык вполне можно найти, уж Тио постарается. Еще муж понимающе улыбался на прижимистость благодетеля и, невероятно, согласился на втрое больший положенного выкуп, всего с одним условием: познакомиться с омегами до свадьбы. Благодетель артачился, но согласился. И вот этого Тио никак не мог понять. Что происходит вообще? С чего этот незнакомец за бесприданных омег выложил целое состояние? Тио поспешил вернуться к брату, предупредить его и взять обещание, что не выкинет какого финта. А то с младшего станется… - Ты старше на минуту, а самомнения… - бурчит Цао недовольно, но в книгу утыкается послушно и больше по сторонам не глядит. Спокойно сидит и ждет гостя. Тио выдохнул, может, прокатит? Альфу привели вскоре, благодетель попытался сунуться следом в их небольшую комнатку, но гость так на него выразительно глянул, что дверь волшебным образом захлопнулась, оставив их втроем. Тиу разглядывал гостя, гость – их, Цао читал. - Все равно подслушивает, - поделился Тиу опытом. - А пусть, - гость улыбнулся, - ничего нового я не скажу. Он располагал к себе. Открытый, с ясным взглядом светлых, много видевших глаз. Но… чем придется заплатить за такой подарок судьбы? Она дорого берет. - У нас ничего нет… - начал Тио, но гость прервал его. - У вас есть знания. И этим вы мне ценнее многих богатств. Цао заинтересованно поднял голову от книги, Тио мысленно помянул небо. Сейчас начнется… Но Цао замер, распахнув глаза, вытянувшись и забыв закрыть рот. От него веяло… таким восторгом. Таким счастьем. Тиу не понял ничего, а гость еще искренне заулыбался: - Еще и подходящий партнер. Ты хорошо пахнешь, книжный червячок. Цао лишь зачарованно кивнул, поглубже вдыхая – запах этого альфы был самым прекрасным ароматом, из всех. Он пах лучше бумаги, чернил или дерева, что идет на книжные полки. Лучше кожи переплетов, лучше воска свечей. Лучше Истории Юра, единственной книги, оставшейся от Семьи Путешествующих с пером. Альфа пах ПАРОЙ. И какая печаль, что в Паре будет третий. Брат – как часть себя, как свободно гуляющая рядом личность, второй образ самого Цао, более резкий, приземленный и практичный. - Вы берете нас замуж? – в унисон одинаковыми голосами. - Беру, мои путешественники. Будем писать новую историю. На свадьбу последних Путешествующих прибыли Змеи – редкий знак благоволения. И Ростовщики. Отдарились богато, щедро, оставляя молодой семье хороший дом, типографию, новые резные книжные полки. Отто беседовал с г-ном Тарро, скупо улыбаясь: - Рад, Тарро, рад. Теперь род не загнется. Будут новые перья рыскать по миру, искать приключения и легенды. Тарро поглядывал на своих молодых мужей – непохожих, но будто из одного целого сделанных. Только в одном – вся нега и задумчивость подбираемого нужного слова. В другом – цепкость и порядок слова учтенного. Типографии будут управляться умело, книги будут писаться с душой – что еще нужно взрослому альфе? Два молодых тела рядом по ночам …. На этой мысли Тарро мечтательно прижмурился. - Поостынь, - вернул его с Неба Отто. – Не забудь и нам привезти печатный двор. Ростовщикам тоже много что считать да писать нужно. - Будет сделано, друг мой. Я долгов не забываю. Дальше беседовали о приятном: о дарах, яствах, погоде и молодых мужьях. Молодой муж Харзза тоже был на этой свадьбе, но благодушием не мог похвастаться, лишь делал вид, что ему приятно общество… человеков. Тренировался. Скоро ему ехать в их край. Там морфов – что снега летом, лишь залетные. А ему жить, приживаться, пускать корни… И завоевывать омегу. Его мраморная мышка в первую брачную ночь исчезла бесследно и нашлась лишь утром, в рабочем кабинете. Искренне недоумевала, отчего же змей так ярится: - Это формальность, - холодно вычитывал Отто, не отрываясь от бумаг. – Какой смысл соблюдать правило совместных ночей? Я не способен уснуть с чем-то, кроме подушки и одеяла. - Милый господин мой, - тянет издевательски Харзза обращение младшего супруга к старшему, а сам проходится дрожащими от ярости пальцами по тонкой щеке человека, - вы на Юге. Как говорит один мой знакомый, Юг решает все проблемы, потому что здесь урегулировано все, даже то, в какой именно позе нам полагается спать в общей супружеской кровати. Вы, как старший супруг, должны обнимать меня со спины, укрывая собой от возможных врагов, что могут ворваться от дверей. Ведь окон, как известно, в спальнях нет. - Дикость какая, - поражается Отто, но против ожидания, отдергиваться от холодной неласковой руки не спешит и смотрит в глаза. Не знает, что это вызов для хищника? Или знает? И Харзза пускается в бой. Он сминает мраморные губы – мягкие, надо же – запускает клык в прохладный язык, делится ядом. И у человека - слабого, такого слабого! - мутнеет взгляд. Много ли нужно быстротекущей горячей крови? - Это особый состав, - шепчет змей, в раскрывшиеся, загоревшиеся губы. – Он вырабатывается специально для супруга. Чтобы спалось слаще… Дальше он больше не говорит. Его рот занят. Губами, скулой, заалевшим розово-перламутровым ухом, изгибом шеи, бьющейся жилкой – там стучит пульс, разгоняя змеиный яд обольщения по телу. Оно уже не мраморно-каменное, оно уже тает, плавится в сильных руках хищника, выбравшего себе добычу. О да, Харзза – младший муж. И это формальность. И вот близится ночь, старший супруг изволит заниматься делами, а младшему – как велит традиция – стоит предаваться развлечениям. В своем кругу. А в данном случае круг его – это омеги. И о чем же с ними говорить? - Что тебе в твоем муже нравится? – щебечет долговязый молодожен, прижимая к себе книжку. - Мне? – Харзза удивлен. – Да все, в общем-то. Разве что холодноват немного. Цао, так, кажется, зовут этого омежонка, смеется и тянет за собой. - Я знаю одну книгу, пойдем, покажу. Харзза так и не понял, отчего поддался. Но потом испытал смешанные чувства, листая дорогой бумаги атлас… анатомии? Разврата? Любви? А вот это маслице он видел в одной лавке. И в правду греет. Его лекари используют от простуд – на грудь и ноги. А если…. Харзза перевел взгляд на Отто. Муженек сидел за большим кальяном и знать не знал, что по его тело уже придуман план – согрева. И его снова не спросят. Возможно Отто именно и ждал – чтобы не спрашивая, грели. Тем же вечером он отмывался в огромной мраморной ванне – и думал. Наследники с неба не приходят, ему нужно разделить постель с мужем. Забеременеть. Родить.Он потрогал себя по животу – способен ли он еще? Столько лет искусственно давить репродуктивные способности – и теперь все поставить на надежду, что последствий не будет? Нужно вернуться на Север, и там, под наблюдением доверенных врачей… Но Харзза дал понять, что Севера ждать не будет. Отто коснулся губ – они не запомнили прикосновений змея, холодны его губы или теплы? Царапаются ли клыки, когда он успел укусить его… но вот действие яда Отто помнил – его унесло в теплую даль, где-то в совсем невыразимой космической отдаленности пульсировал жаркий центр, и Отто несся туда, содрогаясь от мысли, что неминуемо сгорит там. Вода плеснула, отвлекая от воспоминаний. Стала остывать. И Отто поднялся, поежившись. Кто-то завернул его в полотенце – как маленького, разом от головы до пят. Отто дернулся, оглядываясь – Харзза напряженно замер, прекрасно зная, что захоти муж – и эта вольность ему припомнится. Но Отто ничего не предпринял и Харзза пошел дальше – приподнял легкое тело из воды, прижимая к себе, плотно, под колени и плечи, понес вон. Отто смотрел в глаза решительного юнца и готовился смириться, но все же попытался объясниться: - Харзза, я должен… Но змей перебил его – неочевидным вопросом. - Вы никогда не задумывались, Отто, почему хладнокровные и замкнутые змеи до сих пор сохранили популяцию, в то время как люди с такими чертами характера обречены на досуг одиночки? - Нет… как-то не доводилось, - Отто смешался, попытался сползти окутанным в простыню червяком с колен альфы, но тот удержал. Его тело нагревалось, наливалось тем жаром, что пугал Отто в воспоминаниях. - Все потому, что мы знаем, – Харзза резко поймал Отто за подбородок, захватив взглядом в плен. - Мы умеем смотреть под маску. Отто нервно выдохнул, пытался отвести глаза, но не смог – сузившиеся зрачки напротив в расплавленном золоте радужки заворожили и смотрели прямо в душу. Туда, где свила гнездо привычная тоска. - И знаете, что я вижу под вашей маской? - Что? – и сердце тревожно замерло в груди так, как уже очень давно не замирало. - Что вам страшно. Замерзнуть. Отто молчал. Не соглашаться же, в самом-то деле, не солидно! А Харзза не стал продолжать опасную тему, воспользовался тем, что омега до сих пор так и не вырвался из его объятий и склонился к удерживаемому лицу, коснулся губ – осторожно, еще пряча клыки. Отто прикрыл глаза, соглашаясь и с усилием отвел голову в сторону. Продолжая бережно поддерживать его голову, Харзза вонзил клыки в подставленную шею. Из под них, с кровью и болью поползла по мраморной коже метка – змеиные хвосты расползались замысловатым узором, оплетали шею, руки, спустились по спине – альфа очень хотел, чтобы они спустились как можно ниже, тогда, вряд ли найдется кто-то, способный такую метку перебить. И навредить Отто. Его омега, теперь уже совершенно точно его, со всеми ледяными демонами в гордой с сединой голове, хрипло с посвистом дышал, напружинившись и ожидая с мукой, когда же этот жар нестерпимой радостной дрожи закончит свой бег по жилам и угомонится. Отто судорожно изогнулся, ноги сучили по полу, сбивая простынь – он плакал от нежелания прекращать эту радость. По косточке щиколотки проскользил последний змеиный хвост и голова улеглась строго на подъеме стопы, прикрыв лукаво блеснувший глаз. Харзза удовлетворенно оглядел дело зубов своих и вынул клыки из посиневшей кожи – лизнул, смачивая целительной слюной. Счастливо облизнулся сам. Отто обессиленно обмяк в его объятиях, упал головой на плечо. Подтянул ногу поближе – холод пола неприятно раздражал. Невольное движение привело взгляд альфы снова к белой, в черных змеях ноге – костлявой, мускулистой, изящной. Харзза коснулся кожи пальцами, положил всю ладонь на колено и повел выше, скидывая простынь. - А теперь, муж мой, - Харзза с посвистом выдохнул в губы своего омеги, - мы сделаем то, отчего вы сбежали прошлой ночью. Отто прикрыл глаза, соглашаясь. Жаркий центр пульсировал вдали, он притягивал омегу к себе неумолимо и неизбежно, и Отто с радостью поддался этой силе влечения. Наконец-то, без уступок и уловок. Просто отпустил себя – на волю того, кто сильнее, того, кому можно вверить себя. Пусть всего на одну ночь.