Светило преисподней

Вильде бросилась вскачь к обмякшему телу, игнорируя четвёртую статью Конституции Бункера, запрещающую активную деятельность, которая способствует ускоренному поглощению кислорода. Тележка поскакала за ней по неровной земле. А я почувствовала полное опустошение и пульсацию под ключицами, убыстренную, но растянувшуюся во времени. Можно ли запретить людям бояться, если это вызывает учащённое дыхание? Я себе запретила. Парень лежал, раскинув руки и закрыв глаза. Мне вдруг пришли на ум слова отца десятилетней давности, что даже если человек падает в обморок от задержки дыхания, то в бессознательном состоянии всё равно начинает дышать, так что умереть, просто не дыша, невозможно. А вот от перенасыщения окисью углерода — вполне себе. — Он умирает, — констатировала Вильде, расстёгивая куртку и прикладывая ухо к его груди. — Нужно принести баллон со Склада, — я не могла отвести взгляд от полосок его розовеющих белков под синюшными веками. — Но это воровство… — Бегом! Третья панель от угла! Я упала на колени и, не перекрывая клапан, сорвала с лица маску. Перед тем, как оказаться на лице парня, она бессовестно распылила пол-унции драгоценного кислорода вокруг. Мне ни разу не доводилось слышать такое сердцебиение. Оно, тёплое и громкое, точно принадлежало не этому миру. Его грудь поднималась и опускалась, всё больше выравнивая ритм. Начавшееся головокружение грела мысль о том, что мы спасаем человеческую жизнь. Но её не было слишком долго. Я машинально поглаживала светлые волосы, забранные сзади в пучок, и обводила пальцами грубую линию небритой челюсти. Кисть, прижимающая к лицу незнакомца маску, стала слабеть и подрагивать. Мне внезапно захотелось рассмотреть и расщупать его во всех подробностях, если окажется, что это последнее, что я увижу в своей жизни. Пульсирующее подсознание принялось метаться от его грязных пальцев до истощалых желваков за ушами, от теплоты бугрящихся вен до шершавых мурашек на кадыке. Глухие цвета замешивались по кругу в серую массу, но вспышка голубизны развеяла туман. Он открыл глаза. Какая-то новая сила, сродни страху и прозрению, ударила по мозгам. Я теряла сознание и вспоминала, как дедушка описывал цвет Неба в безоблачный день майского зенита. Он всё сокрушался, что ни один оттенок синевы, который здесь есть, даже тот, что раскрашивал мамино выходное платье, не сравнится с тем самым. И вот я нашла его в глазах незнакомого парня. Без обиняков, тот самый, чистый, бесконечный. Умирать, глядя в самое небесное дно, того стоило. А вот возвращаться в тело под крик Вильде было не очень. Она жёстко нахлобучивала мне маску обратно, вдавливая в лицо и пронзительно ругаясь. Мир возвращался на круги своя, и мне стало тошно. Не от отравления, а от того, что небесная голубизна обратилась в подземную серость под жёлтыми лампами. — Дура. Сука. Идиотка. В благородство она играет, безмозглая. Да как тебе в башку ударило спасать какого-то кретина ценой себя?! А если бы я опоздала?! Сгнил бы он тут — да и хрен с ним, нам заботы меньше! Сдался тебе этот урод, Кёна! Что бы я делала, если бы он остался, а ты испустила дух? Мне даже не пришло в голову, что я могу надеть маску обратно на себя. Я не слушала её. Парень молча и придирчиво глядел на меня сквозь брань Вильде. Огромная, неизвестно откуда появившаяся маска заслоняла ему пол-лица, к ней присоединялся шланг нового баллона, самого маленького, на шестнадцать пинт — который она смогла притащить. — Хорошо, что ношу с собой запасную, если вдруг мою разъест выплеснутой щёлочью на ИХС, как в том году. — Замолчи, — оборвала её, вставая с земли. Она изумлённо выпучилась. — А ты вставай, — и пнула его носком ботинка. — Балласт нам не нужен. Грубость вынудила его подчиниться. Его взгляд блуждал, осмысленным становился только при виде меня, да и то как-то дико и презренно. Чужак выпрямился выше меня на голову, почти не шатался, сам взял тяжёлый баллон, который Вильде могла тащить только в тележке. Я мимоходом подметила силу его жилистых рук, в плечах натянувших ткань куртки, и насторожилась вдвойне. — Обратно на Склад? Я кивнула. Мы шли поодаль, шугаясь каждого его лишнего движения. Русые пряди, стянутые веревкой в хвостик, смешно прыгали, благодаря чему жуткость усиливалась. Такой бугай мог запросто взмахнуть копной волос и с разворота приложить металлическую ёмкость к свежему прыщу подруги на лбу. Но он почему-то этого не делал, а покорно шёл вперёд. — Забирайся, — Вильде перехватила у меня бразды правления, отгибая панель на стене. Он грузно протиснулся внутрь, Иман доброжелательно толкнула меня, а затем и лист обшивки, и наша троица очутилась в густой темноте. — Чуть правее тебя, на полу, валялся фонарь, — оповестила она, пока её силуэт погружался во мрак. — Поищи. Я присела и начала шарить по полу, почему-то брезгуя коснуться земли. Грязное вонючее местечко, как раз для таких занятий, к которым приспособили его однокурсники. Нащупав что-то округлое, я не смогла его поднять, потому как оно было носком ботинка нашего нового знакомого. Отскакивая вбок и горячея в щеках, я обнаружила искомый фонарь посредством левой ноги. Я возблагодарила кромешную тьму за то, что никто не видел этого позора и моего помутившегося лица. Надавив на кнопку включения, в первую очередь подсветила парня. Видеть это недоумение без смеха было нельзя, хотя я сдержалась. — Кто ты? — Вильде мелькнула белками глаз. — Он не может говорить в этой стрёмной маске, эй. Махнитесь. Она протянула ладонь чужаку, а другой указала на свою маску, точно объясняла наш незамысловатый план ребёнку, а не юноше старше нас: — Давай меняться. В моей ты сможешь не только дышать, но и говорить. Кёна задаст тебе несколько вопросов. Под чёрной пластмассой раздался размазанный низкий звук. Мне почудилось, что он произнёс моё имя. — Ну же, давай, — первые зачатки злости. — Мы не спросим ничего секретного, — она попробовала сдёрнуть с него свою же маску. — Папа будет в ярости, если я приду домой без неё. Дай её сюда, не будь дебилом. Последний слог утонул в звонком хлопке. Вильде коротко взвизгнула и швырнулась в недосягаемость света; по помещению прошёлся грохот. Он встал и теперь разминал плечи, готовясь нанести новый удар. Через долю секунды, как только там послышались шорох и стон боли, парень оттолкнул меня и бросился на звук. — Стой! — заорала я, корягами пальцев хватая пустоту. Но поздно: из угла послышались усиленные эхом крики. Я сломя голову понеслась к ним. Свет выхватил крепкую спину, которая нависала над брыкающейся Вильде. Она срывала и без того тонкий голос и напрасно царапала защищённое курткой тело, не дотягиваясь до открытого лица. Ему надоело её избивать. Парень откинул локтем меня, пытавшуюся осилить его сзади, и перешёл на удушение. Меня лихорадило. Ни за что не поверю, что грохот и крики ещё не сотрясли Потолок. Я подумала, что было уже слишком поздно отряхивать колени, а штанину на лодыжке пропитывала липкая мокрота. Где-то за пределом досягаемости света с еле уловимыми хрипами умирала моя подруга. Встав, я отшвырнула железный прут, который распорол мне брюки, и кинулась обратно. Слабоумие и отвага велели поднять замигавший фонарь и хорошенько приложить по затылку бешеному бугаю, а здравомыслие скорбно добавило, что проткнуть его той железякой было бы гораздо эффективнее. Глухой, но крепкий удар стал сигналом к мгновенной тишине. Вильде издала захлёбывающийся стон, утихла. Всё случилось в одну секунду — фонарь брякнул на прощание и погас. Я не стала ждать, пока парень развернётся, грохнет меня оземь и раскрошит череп ботинком. Доверчивое движение родом из детства превратилось в ошеломляющий для противника приём. Я сымпровизировала (конечно, послушавшись двух особ, что подкинули мне фонарь в качестве оружия) и запрыгнула на агрессора, обхватив руками и ногами. Он не сразу сообразил, что сейчас мои зубы вопьются ему в ухо, поэтому и не поторопился сломать мне хребет. А когда сообразил, заверещал похлеще Вильде. Я кляла всё на свете — какофония стояла невообразимая, — однако если мы будем иметь дело с законом, моему вопящему креслу пришлось бы неслаще всех. Парень и дальше описывал сумасшедшие кренделя в темноте, так как мои кривенькие зубы максимально точно выявили слабое место. Большие пальцы очутились на моей макушке и отдёрнули её. Этот псих резко спустил меня вниз, рыкнул в маску. Я совершила кувырок и выпрямилась, готовая встретить побои, но он не спешил нападать. Вглядывался в меня через барьер черноты — я тоже была слепа, но от его бесконтактного прикосновения по шее текли мурашки. — Как ты посмел? Мы спасли тебя. Что она сделала тебе плохого? — речь стала сбивчивой и молящей, и мне это очень не понравилось. Я осознавала, что сейчас меня размажут по стене, и взывала о милосердии. Истукан. Стоит и не двигается. Вильде всхлипывала где-то вдалеке. Он двинулся на меня. Я не знала, занёс он руку для тумака или вытянул для того, чтобы придушить, но интуитивно шагнула назад. Отведённые локти уперлись в пошатнувшийся стеллаж. Парень подошёл так близко, что я слышала пряный запах его потной шеи мимо съехавшей к подбородку маски. Значит, будет душить. Едва его пальцы тронули плечо, я дёрнулась и рыбкой отскочила в сторону. Одна за другой сверху посыпались газовые бутыли. Он не отпрыгнул и не выругался, а лишь смиренно принял смертную казнь под грудой жизнеобеспечителей. Когда Вильде на ватных ногах приблизилась к выходу, заталкивая в ноздрю комок какой-то ткани, свет начертал на земле расслабленную руку чужака под кучей. — Надеюсь, ему было больно. — С ожесточением она шмыгнула носом, чтобы захлебнуть кровь обратно. Злорадства ей не занимать, — значит, приходит в норму. Подруга не позволила себя осмотреть, хотя алый ручеёк и лиловые отметины на лице выглядели внушительно. Она держалась до преувеличения твёрдо, лишь пошатнулась, когда самостоятельно (предложение помощи пресёк убийственный опухший взгляд) перетаскивала свою тележку наружу. — Тут и оставим. Пусть его найдут, когда начнёт вонять, и наконец запечатают этот чёртов Склад, — бубнила под разбитый нос Вильде. — Вот и решение всех проблем. Мы побрели по улице молча. Я протянула ей флягу, и она так же безмолвно умылась. — Что скажешь матери? — спросила, глядя на разноцветные пятна её кожи. Отчего-то мне стало стыдно и вдвойне холодно. Как бы она ни запрокидывала голову, прозрачный пластик маски наполнялся кровью, как бокал — отцовским вином. — Хер его знает. Для начала схожу в Пятый, — со смачным чавканьем её откинув, опорожнила на землю. — Целителям скажу, что подралась с Льюком за банку консервов в столовой. — Коин — будущий Поучитель, его все знают, — возразила я. — Рискуешь проколоться. — Твои предложения?! — она повысила голос. — Знаешь, это всё из-за тебя! Ничего бы не случилось, если бы тебе не захотелось спереть для него баллон! Впереди стали появляться люди. Будь иначе, Вильде разорвала бы мне барабанные перепонки криком. — Что бы я ни сказала, это в любом случае будет нарушать закон, — она просипела это так, будто скорее собиралась откусить мне мочку. — Так почему бы не поведать им, как незнакомец схватил меня, приволок на Склад и избил? Это решение, самое мудрое, без объяснений себе самой стало комом в горле. — Что угодно, кроме этого. — Почему? Замешательство. Мы никак не должны быть связаны с этим человеком. Никак. Кто бы он ни был… Шизанутый моральный урод. …и предплечья у него такие крепкие. И ссадины у Вильде такие глубокие. — Я готова выслушать твои предложения, да только у тебя их не будет. В Могиле чертовски тихо, Кёна. Тут ничего не случается. Всё, что я могу им сказать — разве лишь то, что ненароком побывала за Чертой. Я встрепенулась. Образ Черты действовал бодряще. — Только не говори о нём. Второй раз за каких-то полчаса я пыталась умолять и ненавидела себя за это. Время, отведённое на отдых после занятий, завершился, — школьники собирались на подработку. Я слышала их уже утихающие голоса и гул гранитных стен — видно, Советники не соврали, когда сказали о прорыве, а теперь буравят Потолок где-нибудь над Восьмым. Или за Чертой. Или делают вид, что буравят. Следующая мысль была настолько ошеломляющей, что я остановилась как вкопанная. Вильде даже не обернулась, ведь до Пятого квартала осталась всего пара шагов. Восемьсот восемьдесят девять человек, живущих в пределах нескольких сотен метров от меня. Я знала каждого из них, пусть не по имени, но в лицо наверняка. Так кто же ты? Советники божились, что Бункер имеет только один уровень, и дополнительные этажи не найдены ни снизу, ни сверху… неужели ты пришёл… оттуда? — Что, Лакэтив, ищешь предлог свалить? — Вильде сощурилась, стоя у дверей Целебницы и блуждая своими серыми светлячками по моей физиономии без единой царапины. — Беги домой, девочка, а не то пропустишь обед. В любой другой ситуации я швырнула бы в нее едкое замечание, но не сейчас, когда несла ответственность за каждую рану на её фарфоровой коже. Даже после попытки умерщвления умелой хладнокровной рукой она миновала добрую половину Ямы на почти что твёрдых ногах и умудрилась по пути раз пять гордо запихнуть за уши свалявшиеся волосы. — Нет, я пойду с тобой. Здание больше всего смахивало на неровный беспородистый валун с там и сям натыканными голубыми окнами. Считалось, что холодное освещение способно настроить пациентов на выздоровление. Но, на мой взгляд, ровный люминесцентный туман мог разве только заморозить насмерть. Она зашла первой, пробурчав что-то открыто оскорбительное. В Целебнице от всей души воняло медикаментами. Это чувствовалось всякий раз, когда мне приходилось открыть рот, чтобы поздороваться с тем или иным знакомым (по видимому, тут только окончился перерыв, вот холл и полнился Целителями и каталками) или одёрнуть подругу не бежать со скоростью станка-автомата. С момента обвала в Пятом воцарился лекарственный переполох, словно утроенные поставки порошка, пилюль и мазей из Лабораторий снижают уровень паники или количество паникёров. Едва я задумалась над возможностью последнего, как молоденькая Целительница в жёлтом костюме подскочила к нам, всплеснув руками. — Девочка моя, что произошло? — Пустяки, — Вильде вдруг зарделась. — Травма на производстве. Медработница чуть старше нашего стала ощупывать её у всех на виду. Правда, никому и дела не было, впрочем, как и до меня. Развернувшись, они направились вверх по лестнице, а я так и осталась торчать сталагмитом посреди холла. Вильде ещё что-то нащебетывала ей о том, что не стоит об этом трепаться и какие неудобные машины модели ТК-29-2 нынче завезли на Фабрику Текстиля, то-то они фонари в полфизиономии штампуют. Целительница слушала с разинутым ртом. Я потопталась на плитах пола. Оживление быстро рассасывалось, и старый госпиталь представал передо мной таким, какой он есть. Молчаливый истукан, не более дружелюбный, чем снаружи, слепил наскоро выбеленными стенами. Двери дальше по коридору становились всё массивнее и зловещей (чего стоили одни только таблички: асфиксия, отравление, перелом…), а лестница наверх была ещё круче истёртого пандуса. Могильно-белый минималистический интерьер в узком пространстве навевал подавленное настроение. Они лгут они лгут они лгут. Чужой человек не мог взяться из ниоткуда. Если лет двадцать прятаться в гранитной коробке, рано или поздно тебя обнаружат. Значит, Совет о нём знает. А скоро ли хватится? А найдут, если да? Судя по тому, что вход на Склад находится в противоположной стороне от лаза, вряд ли. Так протащи труп на улицу, Кёна. Что скажут власти на народное возмущение? Эта мысль была словно подкинута кем-то другим. Я спросила Великое Солнце, хватит ли мне смелости. Было это знаком свыше или нет, но на немой вопрос последовал скрип. — Тот, кто много размышляет, к нам в палату попадает. Обернувшись, я едва не налетела на каталку. Румяная пухлая старушка, наверное, хотела по мне проехаться, но я вовремя отскочила. — Что вы сказали? — Если будешь стоять столбом с таким задумчивым лицом, тебя обязательно собьёт коляска какой-нибудь одноногой сумасшедшей. — Вы не похожи на сумасшедшую, — смеясь, упрекнула я. — И говорили вовсе не это. — А как они должны выглядеть? — она запрокинула седую макушку, сделала шуточно-озабоченный вид. — Наверное, они усыпаны каменной пылью, потому что сверлят Потолок. Или ходят на работу бледные, потому что запасают воздух на будущее. Или крадут его со Складов… Осеклась. Она долго и внимательно изучала мои косые глаза, и прежде, чем покатиться прочь, добавила: — Не стоит бросаться в раздумья у всех на виду. Скрип колёс замолк в глубине коридора. Когда я лечилась тут, то облазила все уголки и кабинеты. Коридор без дверей вёл к отсеку для душевнобольных.