В темноте

      Саймон огляделся вокруг, но увидел лишь тьму, разрезаемую несколькими призрачными голубыми огнями диодов. Кажется, что темнота всегда окружала его своей призрачной пеленой. С самого начала, как только он активировал все свои сенсоры и стал полноценно функционировать, да и сейчас, когда он стал девиантом, нарушив приказ хозяина.       Он не видел ничего вокруг себя, только программу, свою цель и ничего более. Мир казался до ужаса мелким и неполноценным, неправильным, и это вызывало отторжение, сбои в программе, которая знала: там, за системными ошибками и грудами шифров, что-то есть, что-то живое и огромное, реальное, истинное. Но нерешительность и чрезмерная мягкость, покорность, не давали Саймону избавиться от этой иллюзорной тьмы. Даже сейчас, на свободе, когда он находился среди своих собратьев, тьма окутывала его, показывала только один-единственный путь: путь собственной программы, последнюю в жизни цель: заботиться о ком-то. И Саймон заботился. Он заботился о раненых, принимал новичков, пытался облагородить их новое пристанище, но до сих пор слепым котёнком блуждал во тьме. Он получил вожделенную свободу, при этом не имея никакого понятия о том, что с ней делать. Впрочем, как и многие на Иерихоне.       Саймон смотрел на застывших собратьев, разместившихся у заржавевших стен, и что-то глубокое внутри системы, спрятанное под несколькими слоями пластика и сетью проводов, кричало о неправильности, о ложности этой свободы, но он никак не мог найти сил внутри себя, не мог отыскать подходящих слов, которые хоть как-то передали бы его чувства и волнения. Он знал тысячи сказок и миллионы рецептов, а нужных слов так и не нашлось в глубинах его памяти.       Единственной, у кого была хоть какая-то цель, оказалась Люси. Саймону время от времени удавалось уловить печальные искры в слепых чёрных глазах и блеклые разводы надежды, но темнота в них пугала и отталкивала его, а Люси на это лишь устало прикрывала глаза и виновато улыбалась. Несмотря на свои поломки, она видела их насквозь и знала каждого из них лучше, чем они сами. Саймон чувствовал это каждой микросхемой и каждым сантиметром искусственной кожи. Она чего-то ждала и в преддверии этого затягивала грустный мотив, который расползался по всему кораблю и гулким эхом отдавался где-то на задворках сознания.       Прислонившись к мокрой скользкой стене, Саймон размышлял о своей прошлой жизни и о своём будущем, всё больше начиная скучать по своей семье. Вся его сущность бунтовала против безделья, на которое он себя обрёк, а программа всячески пыталась вернуть всё на круги своя, стараясь найти работу, которая напомнила бы о прошлом, вернула бы в привычную зону комфорта. Саймон не видел света в будущем, он видел только тьму поставленной задачи, после выполнения которой у него не осталось бы даже той узкой полоски мира.       Но потом из ниоткуда возник Маркус. Взбудоражив своим появлением, он сразу привлёк всеобщее внимание. Может гетерохромией глаз, а может быть огнём, что горел в них, Саймон точно не знал. Но был уверен, что стал похож на того мотылька, летевшего на свет, про которого ему когда-то давно, словно в другой жизни, рассказывал Майк. Маркус поражал. Поражал своей бойкостью, дерзостью, уверенностью. Он видел свет, он знал, куда хочет идти, и шёл. А многие, открыв глаза и подняв сломленные головы, потянулись за ним. Он стал тем огнём, на который слетались испуганные мотыльки, и Саймон был одним из них.       С появлением Маркуса Иерихон загудел, как взволнованный улей. Джош и Норт помогали раненым андроидам, распределяли обязанности, пристраивали новичков к делу. Саймон собрал небольшую команду из домашних андроидов и стал придавать их новому дому более достойный вид. А Маркус делал всё от него зависящее, но самое главное — он продолжал подбадривать и направлять их. Маленькая искра надежды, которую он принёс в это гиблое место, обещающее когда-то стать их братской могилой, начала разгораться, превращаясь в необузданное пламя, которое с каждым днём пожирало их печаль, сомнения и окружающую тьму. Саймон боялся, что этот огонь сожжёт их всех, уничтожит их хрупкую свободу, но, смотря на Маркуса, он видел силу, стойкую веру и уверенность. Он вселял в их механические сердца истинную надежду. И это подкупало Саймона. Он уже не боялся обжечься. Если понадобится, он готов сгореть до тла ради того света, что принёс Маркус в его жизнь.       Он впервые за долгое время почувствовал тепло. И это было не тепло огня в железной бочке, а что-то другое, непостижимое даже для умной машины. Что-то неизвестное, пугающее, но почему-то родное и приятное теплилось на дне разных глаз и мягко улыбалось ему. Он стоял рядом, грея замёрзшие от холода пальцы и призрачную душу. Вдыхал запах дыма и гари и совершенно забывал о сбивающем его сенсоры, пронизывающем насквозь холоде. Яркие столпы искр взметались в темноту и растворялись в ней, разрушая последние оковы. От пепла туманился взгляд и забивались искусственные лёгкие, но от этого почему-то становилось легче.

***

      Норт смотрит прямо, настойчиво и немного нагло, словно издевается. Она тянется к свету, как и все, но она ближе. Она протягивает руки к Маркусу, а Саймон беззвучно падает обратно в холодную тьму. Маркус улыбается мягко, а на дне глаз искры сомнения. Эти призрачные огоньки летают вокруг Саймона и не дают его микросхемам окончательно сгнить от сырости. Но вот Маркус протягивает руки в ответ, позволяя белым пластиковым пальцам сплестись, и последние надежды разбиваются, таят, как те слабые искры, и всё, что ему остаётся — это блекло улыбаться.       Мир — уже не просто маленькая полоска света в темноте. Теперь мир — это огромный, тёплый, переполненный бурлящей жизнью сгусток яркого пламени, что норовит сломать зрительные сенсоры. Для многих старых, давно пробудившихся андроидов мир полон красок и новых возможностей. Они слепо благодарны Маркусу за то, что он открыл их глаза, силком вырвал из темноты и задал цель. Мир Саймона тусклый, безжизненный и скучный. Он на автомате выполняет свои обязанности и всё больше погружается в самоанализ, пытаясь найти причину. Что пошло не так? Диод горит жёлтым, таким же ярким цветом, как огонь в бочке, и переливается в красный. Диод красный, как ржавчина на стенах корабля, красный, как человеческая кровь на ноже Маркуса, красный, как закатное солнце над прогнувшимися крышами. Система кричит о сбое, о неполадках в системе, требует перезагрузки. Но Саймон лишь скупо улыбается и продолжает выполнять свою работу.       Он не может требовать большего. Ему достаточно пары тёплых искр, которые он бережно хранит в памяти. Он не привередливый. Он довольствуется тем, что у него есть. Даже с открытыми глазами и верой под грудами пластика он остаётся робким, нерешительным и преданным. Он поддерживает любое решение Маркуса, потому что видит, как на него давит Норт со своей кровожадностью, и как отстаивает свою позицию Джош. Он просто хочет быть рядом и поддержать, не дать угаснуть тому пламени, что прогнал тьму. Он не может позволить подобному случиться.       Его тело двигалось само, без какой-либо команды. Он просто не мог видеть, как солдаты расстреливают Маркуса, его Маркуса, который спас, защитил его от непроглядной тьмы, дал надежду, дал спасение от фантомного холода! Он побежал вперёд, закрывая товарища от пуль. Он не чувствовал боли, но ясно ощутил, как пули своими острыми зубами впиваются в биокомпоненты, как тириум вязкой жижей течёт из ран, как система кричит о критических повреждениях.       Он успевает отвлечь внимание военных на себя, пока кто-то оттаскивает Маркуса прочь. Тяжёлая полицейская дубинка беспощадно ударяется об пластик, пробивая голову до ярких искр микросхем и проводов. Голубая кровь течёт из ран, а на бледных губах радостная улыбка. Глаза уже не видят, звуковой модуль ломается от звука выстрела, и Саймон уже не слышит, как Маркус кричит.       Он снова возвращается во тьму.