artistic

По-своему Зейн любил день большой уборки. После него в лофте всегда становилось светло, опрятно и уютно. Они с Куки протирали окна, отмывали пятна краски с гладкого деревянного пола, собирали мелкие безделушки по своим местам, отчищали кисти и банки, выбрасывали законченные краски и использованные палитры, вычищали диван, постель и лежанку от кошачьей шерсти, а также начисто вымывали всю посуду, сгрудившуюся у мойки, и стирали все постельное белье и одежду. Точнее, убирался Зейн, а Куки обычно царственно сидела на высоком барном стуле и терпеливо наблюдала за ним. Иногда она перемещалась по дому, задумчиво нюхала жидкость для мытья окон или устраивалась на столике у телевизора, где обычно хаотично валялись журналы по интерьеру и пустые банки из-под газировки. Куки и Зейн были большими друзьями — он кормил её, гладил, позволял спать рядышком, хотя у нее было две удобных лежанки и маленький домик, а также покупал игрушки. Куки нравилась заводная мышка на колесах, и она часто катала её по полу, пока Зейн занимался своими натюрмортами. Иногда она пыталась точить когти об диван, пока Малик не видел, но обычно всегда возвращалась к удобной когтеточке. После влажной уборки, стирки и посуды Зейн начинал разбираться с более мелкими делами. Проверял письма, скопившиеся в почтовом ящике, электронную почту, фейсбук и твиттер, звонки на мобильный и стационарный телефон. Связаться с ним было не так просто: Зейн все время был вовлечен в искусство и по той же причине испытывал некоторые трудности в общении. Он даже людей предпочитал не рисовать, чтобы не приходилось поддерживать беседу, ограничиваясь натюрмортами, станковой композицией и любимой кошкой Куки. Даже с ближайшим соседом, Лиамом Пейном, Зейн не мог поддержать беседу, хотя для этого были и другие причины. Он был красив, умен, работал в ветеринарной клинике — об этом Зейн узнал, когда ему понадобилось отвести Куки на прием — а также очень добр. Он не взял с Зейна денег за прививку для любимицы, и Зейн так смутился, что не смог связать и двух слов. В тот день он понял, что выставил себя полным придурком, и решил избегать соседа, а также постараться забыть эту милую, сводящую с ума улыбку. К сожалению, это оказалось не так уж и просто. Выяснилось, что они ходят в один и тот же супермаркет, где Зейн обычно покупал корм для кошки и лапшу быстрого приготовления для себя, а Лиам — куриные крылышки. Малик старался приходить туда раньше или позже, но Лиам то уступал смену напарнику, то, напротив, задерживался подольше, и волей случая Зейн все равно видел его, улыбчивого и красивого. Потом выяснилось, что и в прачечную они ходят по одним и тем же дням. Несколько раз, сгружая грязную одежду, Зейн видел, как Лиам снимает с себя футболку и бросает её в стиральную машинку, не обращая внимания на его присутствие. Стараясь смотреть только в жерло стиральной машины, Зейн все равно не мог не коситься на идеальный пресс, плоский живот и сильные руки. Он не мог отвести взгляд и потом долго думал об этом ночью. Много ночей подряд. А вечером, в круглосуточном книжном магазине, Зейн случайно увидел, как Лиам стоит у прилавка с новинками комиксов. Это был его шанс. Он мог подойти и поздороваться или «случайно» потянуться к тому же журналу, но Зейн так и остался стоять за книжным стеллажом, пытаясь придумать, как правильно начать беседу. К тому моменту, когда он совершил нелегкий выбор между «здравствуй!» и «привет», Лиам уже покинул магазин. Он видел Лиама в книжном еще несколько раз, — Пейн тоже выбирал для покупок вечер воскресенья — но Зейну так и не удалось поговорить с ним. Это же был Лиам. С идеальным телом и нежнейшей улыбкой. Как к такому подойдешь? Покончив со счетами, Зейн, наконец, смог добраться до автоответчика. У него не было привычки сразу прослушивать сообщения, ему нравилось делать это наскоком, сразу отметая уже неактуальное. Первые звонки были чисто деловые, пару раз оставляли сообщения доставки пиццы и лапшичные, а вот остальные носили более личный характер, и Зейн решил разложить книги на высокой полке, пока слушает их. Для этого пришлось взять стул на трех ногах. – Привет, о, прекрасный творец! – прохрипел искаженный связью голос Найла. Телефон давно пора было сменить, но Зейну не хотелось идти в магазин техники. – Сколько можно сидеть дома? В эту субботу у Луи вечеринка. Мы все твердо намерены тебя увидеть. Между прочим, там и сосед твой будет. Прекращай сидеть дома. Целую, Найл. Если Найл решил выманить его из дома, упомянув Лиама, тактику он выбрал абсолютно неверную. Даже если бы Зейн прослушал сообщения вовремя, он точно не пошел бы, ведь общение с Лиамом пугало его. Как вот так запросто поговорить с тем, кто тебе симпатичен? Это только у Найла получается. И у Гарри. И у Луи. – Я серьезно, – сурово пикнуло второе сообщение. – Приходи в субботу. Тебе нужно развеяться, и мы давно не виделись. Целую, Найл. – Ты и в самом деле не пришел в субботу? – разъяренно воскликнуло новое голосовое сообщение. – Нужно выходить в свет, общаться с людьми, узнавать новое! Ты же художник, а не столяр какой-нибудь! Я тебя просто так в покое не оставлю! – пообещал хриплый голос. – НЕ ЦЕЛУЮ, Найл. Зейн фыркнул. Подобные сообщения ему были не в новинку. Найл очень часто сердился на него, но потом очень быстро отходил. Друзья многое прощали ему, потому что знали его давно, еще в те времена, когда он не был так погружен в искусство. И они знали, как сильно он любит то, что делает. Но это не мешало им пытаться вытащить его наружу. А также заставить поговорить с объектом симпатии. О том, что он рассказал им про симпатию к Лиаму, Зейн уже жалел. – Привет, Зейн, – заскрежетал голос Гарри. – На этот раз тебе придется пойти с нами. В пятницу будет концерт, – весело заметил он. – Так что попытайся уж как-то вытащить себя из дома. Это Хазза, кстати. «Концерт» звучало интересно. Но Зейн не очень любил места большого скопления людей. Было бы приятно послушать музыку, но в толпе Зейн не чувствовал себя комфортно. Люди могли случайно коснуться его или толкнуть. – Салют! – прогремел голос Найла. – Ты там о концерте думаешь или нет? Луи так взволнован, значит, будет хорошая штука, – рассудил он. – Серьезно, айда с нами. Целую, Найл. – ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. ЗЕЙН. Куки удивленно подняла голову, кончик хвоста задрожал. В их тихом доме еще ни разу так громко не кричали. Зейн фыркнул и продолжил складывать книги на полку, пытаясь понять, как долго Найл будет кричать. – Это. Просто. Немыслимо. Ты. Полный. Засранец, – ворвался в комнату голос Луи. – А концерт, кстати, был супер. Но ты теперь нам всем должен. Зейн закатил глаза. Наверняка заявятся на днях к нему домой и попытаются вытащить на какую-нибудь вечеринку. Придется весь вечер простоять в углу с напитком в руке, избегая разговоров. – Привет, это Хазза. Найл в ярости, так что жди какой-нибудь бомбы, – вздохнуло новое сообщение. – Кстати, мы в воскресенье собираемся играть в картишки. Я, Найл, Лиам и Луи. Ты с нами? – Привет, творец! – снова прорезался Найл. – Можешь не переживать, я тебя простил. Ну, почти, – Зейн покачал головой, но все-таки улыбнулся. – Тут Лиам нам проиграл в карты с треском, и так как ты нам всем должен, мы совместим приятное с еще более приятным. Нарисуешь его обнаженным, и мы в расчете. Он придет во вторник, так что готовь кисти и краски. Целую, Найл. Книги посыпались Зейну на голову. Одна из них больно врезалась углом в его лоб, но Малик не обратил на это внимание. Паника захлестнула художника с головой, и он рывком соскочил со стула, чудом не споткнувшись и не сломав ногу. – Какой еще вторник? – Зейн бросился к автоответчику и лихорадочно зашлепал по кнопке, пытаясь понять, какой именно день Найл имеет в виду. Сообщение оказалось последним, и душа Зейна ушла в пятки. Значит, ближайший вторник. – А когда вторник? Еще не поздно все отменить! Позвонить Найлу и сказать, что этого не будет никогда, а потом уехать из города на неделю или на две. Возможно, к родителям. Зейн бросил взгляд на календарь, и душа ушла в пятки. ВТОРНИК. СЕГОДНЯ. Отбросив в сторону стационарный телефон, Зейн со всех ног бросился к входной двери. Нужно сообщить Лиаму, что он ни за что не будет его рисовать. Может, сказать, что появились срочные дела? Да, да, это выход. Можно придумать, что угодно. Например, выдумать выставку, которую срочно нужно посетить... Распахнув дверь, Зейн застыл на пороге. Перед ним стоял Лиам. На нем были легкие спортивные брюки и футболка, и он мягко улыбался, как и всегда, но у Зейна все внутри свернулось в теплый клубочек. – Странно, я же не успел позвонить в дверь, – сказал Лиам. Зейн собрал решимость в кулак — это отличная возможность сказать, что ему срочно надо бежать. – У тебя что, кровь на лбу? – спросил Пейн. Зейн лихорадочно коснулся виска и зашипел от боли. Проклятая книга! Проклятый Луи. Хуже мести Томлинсон придумать не мог, а это точно именно его рук дело. Малик-то думал, что ему всего-то придется провести всю ночь в грохочущем от громкой музыки доме или прокатиться с Найлом и Гарри на каждой карусельке с лошадками в парке развлечений, или посидеть с Луи на трибуне и послушно помахивать флагом его любимой команды, но никак не это! – Я... просто читал, – проговорил Малик, продолжая потирать висок. Книга вполне могла выбить ему глаз, но об этом он решил не говорить. – Ничего, уже все прошло. – Никогда не знал, что чтение так опасно для здоровья, – улыбнулся Лиам. – Так ты позволишь войти? Он явно ему не поверил, но Зейн был благодарен за то, что Пейн решил принять правила игры. Какой же он милый! И красивый, и добрый, и... Малик решил, что лучше сосредоточиться на чем-то другом. – Да... конечно... – Зейн вытер со лба выступившие капли пота, пропуская Лиама внутрь. Захлопнув дверь, он нагнал его уже в большой комнате, которая служила ему и кухней, и столовой, и гостиной, и местом для отдыха. – У меня тут не очень чисто... я... – Читал, – кивнул Лиам, непринужденно взглянув на книги на полу. Они валялись в хаотичном порядке, рядом со стулом, так что не составляло труда понять, что книги упали во время уборки. – Никогда раньше не был у тебя. Тут намного просторнее, чем я думал. Зейн понял, что он имеет в виду. Когда арендодатель показывал ему лофт, он сперва подумал, что за дверью небольшая каморка. Малик бы и не удивился — за такую-то цену. Но оказалось, что помещение было большим и просторным. Обычному человеку могло быть не очень уютно — почти все стены были выполнены под кирпич, и к тому же только через лофт можно было выйти на крышу (поэтому Зейна в любой момент могли побеспокоить ремонтники), но Малику нужно было обосноваться в городе. Да и большое количество дневного света вкупе с ценой подкупало. К тому же Куки полюбила дом с первого взгляда. – Да, но лофт тяжело поделить на комнаты, так что тут я и ем, и сплю, и рисую, и... – Зейн осекся, замечая пристальный взгляд Лиама. Конечно, с чего он решил, что это хоть сколь-нибудь интересно? Дуралей. – Так как ты хочешь, чтобы это было? – отстраненно поинтересовался он. – Ну, я проспорил полную обнаженку, так что от моих желаний ничего не зависит, – ответил Лиам, продолжая осматриваться. – А я почему-то думал, что ты рисуешь прямо в этой комнате. «Засранцы», – покачал головой Зейн. Они наверняка загадали это желание только ради того, чтобы ввести их обоих в неловкость. Впрочем, даже если бы не нужно было рисовать Лиама без одежды, Зейн бы все равно смутился. От Лиама так приятно пахло, и Зейн даже будто чувствовал тепло его тела, хотя они еще не касались друг друга. – Так было до... уборки, – протянул Малик, качнув головой. – Ты... мм... раздевайся пока, я схожу за холстом, – сказал он и исчез в комнате, служившей ему мастерской. Обычно Зейн не рисовал в ней из-за отсутствия дневного света (единственная комната, которая выходила на теневую сторону), но делал чертежи и хранил холсты, краски и кисти. Мастерскую он закрывал на ключ, чтобы Куки не съела краску и не дышала химикатами. Впрочем, кошка все равно старалась проникнуть туда при первой же попавшейся возможности. Зейн принес мольберт, выбрал холст побольше, притащил табурет, сложил на него краски, кисти, банку и раздвинул шторы, чтобы в лофте стало светлее. Когда он поднял глаза, Лиам стоял в центре комнаты полностью обнаженным. Его тело казалось точеной греческой скульптурой, выполненной искусным мастером. В нем все было идеально, от мраморного лица с прекрасными чертами, до загорелого подтянутого тела. По рукам змеями извивались татуировки, волосы выглядели шелковой лужайкой. Все казалось Зейну прекрасным: сильная шея, тонкие ноги, крепкие руки, мощный торс и даже... Малик закашлялся и поспешно отвел глаза. – Вот что, – Зейн изо всех сил старался не опускать взгляд, но щеки уже предательски покраснели, и Лиам наверняка понял, что он посмотрел. – Я принесу высокий стул, и... – Я сам принесу, – Лиам непринужденно улыбнулся и направился к барной стойке. Он шел медленно и уверенно, как будто чувствовал себя в своей тарелке, когда разгуливал по лофту обнаженным. Зейн не вытерпел — скользнул взглядом по красивой спине, аппетитным ямкам на пояснице, опустил взгляд на подтянутые ягодицы и невольно засмотрелся. Не обделила же природа этого красавчика! Не будь он ветеринаром, вполне мог бы стать стриптизером. Пришлось помотать головой, чтобы выкинуть из головы этот бред. Не хватало еще возбудиться у Пейна на глазах! Лиам без усилий поднял высокий стул без спинки одной рукой и вынес его в центр комнаты. – Сесть? – спросил он, покосившись в сторону Зейна. – Зачем? – удивленно спросил Малик. Пейн вновь улыбнулся, чуть склонив голову. – То есть да. Да. Садись, – Зейн смущенно почесал затылок. Проклятая мужественная грудь, чертовы сексуальные бицепсы! Лиам сел на стул и посмотрел на Зейна, как бы спрашивая, что дальше. Похоже, его совсем не смущало, что Зейн все еще косился на его член. Как и то, что у Малика покраснело все, что только можно. Художник не помнил, когда у него в последний раз горели уши и горели ли они вовсе, но сейчас просто пылали. И Малик физически это ощущал. – А ты не мог бы... – Зейн облизал губы и несколько раз щелкнул пальцами рядом со своей головой. – У тебя... он... – Малик покраснел еще сильнее, что ранее казалось ему физически невозможным. Произнести слово «член» не получалось, но именно он был у Зейна в голове и сильно отвлекал от дальнейшей работы. – То есть, может, ты чуть поднимешь ногу и... – Какую ногу? – уточнил Лиам, по очереди приподнимая то одну, то другую. Выглядело все это так невозмутимо, что можно было и не сомневаться: Лиам знает, как хорошо выглядит, и знает, что Зейн не может оторвать взгляд от его промежности. Малику стало трудно дышать, и он зачем-то хлебнул воды из банки для кистей. К счастью, они с Куки вымыли её сегодня утром. И там была именно вода, а не растворитель. – Сейчас, – Зейн выдохнул и подошел к Лиаму. Он осторожно взял его правую ногу за колено, пытаясь игнорировать разряд тока, пробежавший по телу, когда они соприкоснулись, и заставил поставить на кромку стула. Потом опустился на колени и, стараясь глядеть только вниз, придал левой стопе Лиама неустойчивость. Теперь пальцы ноги касались пола, а пятка находилась в воздухе. Зейн выпрямился, взял Лиама за правую руку, упер её локтем в поднятое колено и подпер кистью лоб, но так, чтобы лицо было видно полностью. Левую руку Зейн свободно пустил вниз, прикрывая самую интимную часть. Теперь выглядело великолепно. Лиам и раньше напоминал произведение искусства, а теперь он представлял собой композицию, а Зейн композиции обожал. Ему нравилось компоновать предметы между собой, экспериментировать, и у него впервые в жизни была подвижная скульптура. И он все еще чувствовал тепло Лиама на кончиках пальцев. Настолько приятное, что ему хотелось погладить свое лицо, чтобы передать ему остатки тепла Лиама. – Вот так, – Зейн придирчиво осмотрел Лиама, будто сам его сделал, но в голосе Малика звучало полное удовлетворение. – Отлично получилось. – Интересная поза, – добродушно заметил Лиам. Когда Зейн двигал его, он нисколько ему не препятствовал, словно ему не первой было позировать для кого-то. Впрочем, у некоторых людей был дар с рождения. Зейн не сомневался, что Лиам и на фотографиях всегда получается отлично. И даже на снимке для водительских прав он прекрасен. – Ты выглядишь задумчивым и мечтательным, – сказал Зейн, не замечая, что открыто любуется. – Похож на Ахилла. Ну, это... – Я читал Илиаду, – спокойно сказал Лиам. Это было неловко. Зейн всегда побаивался подобных моментов. Что люди могли подумать, будто он считает себя богемой или мнит свою персону выше других. Это всегда невольно проскальзывало, когда ему стоило завести разговор. Но он не был таким да и картины свои не считал верхом искусства. Иногда ему удавалось что-то продать, но это всегда казалось удачей. – Да, я не сомневаюсь, – поспешно проговорил Зейн. – Я имею в виду, ты часто бываешь в книжном магазине, и... – Ты видел меня там? – поинтересовался Лиам. Кажется, он не имел в виду то, о чем подумал Зейн, и это заметно успокаивало. – Давно? – Недавно, но это было всего пару раз, – неуверенно протянул Зейн. Вернее было сказать «пару десятков раз», но тогда Лиам счел бы его чокнутым сталкером. Конечно, это было случайностью. Точнее, первые два раза. Потом Зейн, обладавший незаурядным умом, углядел в прогулках Лиама систему и не смог отказать себе в искушении посмотреть на него. Хотя и велел себе ранее избегать его. – Почему не подошел? – поинтересовался Пейн. Наверное, он недавно был на пляже, потому что Зейн залюбовался мягким загаром на его плечах. – Я... ты выбирал комиксы, и мне не хотелось тебя отвлекать, – проговорил он сбивчиво. Лиам недоверчиво поднял брови, и Малик почувствовал себя так, словно его поймали на лжи. – Наверное, лучше вернуться к картине, – произнес он, опустив взгляд. – Я... я не рисую людей, и может получиться не... то есть... если что... Следовало сказать откровенно: могло получиться что угодно. Зейн, конечно, добился определенных результатов в рисовании, к тому же иногда рисовал фигуры в движении с помощью шарнирной фигурки из дерева, но это было совсем не то. Да и ладно бы рисовал кого попроще, но это ведь Лиам с его идеальными чертами лица, красивым телом, прекрасным цветом кожи, символичными татуировками. Совершенно неожиданно Лиам взял его за запястье. – Важен не результат, – мягко, но очень убедительно проговорил он. – А опыт, который мы оба можем получить. Ты попробуешь нарисовать человека, а я попробую быть моделью картины. Это будет полезно для нас обоих, чем бы все ни закончилось. По какой-то причине Зейну показалось, Лиам говорит не о картине, но на всякий случай он кивнул. Из его уст все мысли звучали здраво. Наверное, таким он был человеком, который может даже будучи обнаженным выглядеть серьезно. И чертовски привлекательно. – Да, конечно, – согласился Малик и даже смог улыбнуться. – Но лучше держи руку, как я её положил. – Как скажешь, – ответил Лиам. Зейн решил начать с наброска, как делал всегда, когда рисовал картины. Вообще-то он был самоучкой, но несколько лет назад взял пару уроков, чтобы иметь хотя бы общее преставление об искусстве. Те сведения, что он получил, были очень полезными, и Зейну самому нравилось им следовать. Изгибы прекрасного тела манили своей восхитительной плавностью. Лиам не мог быть просто человеком. Высокий и сильный лоб выглядел мужественно, лицо казалось худым, но при этом мягким, благодаря очаровательным щекам. Также красиво выглядел и крупный, чуть закругленный на кончике нос. Каждый раз, всматриваясь в Пейна, Зейн замирал, пытаясь понять, как можно передать на картине кого-то настолько великолепного. Однако дело постепенно пошло, и рука Зейна стала двигаться увереннее. Он смог уловить пропорции фигуры, верно поймал поворот головы и её наклон. Пальцы пришлось прорисовать чуть детальнее — Малик помнил, что у других художников часто возникают проблемы с руками, поэтому решил побеспокоиться обо всем заранее. Накидав основные детали, Зейн неопределенно замер. Он, конечно, набросал перспективу, но пока никак не обозначил окружающий мир. Нужно ли поместить Лиама в пространство комнаты? Или придумать другое помещение? Возможно, стоило придумать дизайн интерьера заранее и совместить черты реальности и выдумки? – Что случилось? – спросил Лиам, мягко пробуждая его из раздумий. – Ты уже минуту просто стоишь. – Я думаю о том, что мне делать с интерьером, – поделился Зейн задумчиво. Ни часы, ни книжная полка на картину не помещались, и это было очень удачно, потому что Зейну не нравилось, как это выглядит. Их простота, их обыкновенность испортили бы необычайную, редкую красоту Лиама, опошлили бы картину своей обыденностью, а этого нельзя было допустить. – Здесь красивая кирпичная стена, – заметил Лиам. – Да, но она почти однотонная, – возразил Малик. В целом выглядела она неплохо, но если бы стена была выполнена, как камень, выглядело бы лучше. – С точки зрения композиции, это совсем не правильно, – объяснил он. – Ты в центре, сзади однотонный фон... О, сейчас. Зейн вскочил из-за мольберта и подбежал к окну, где стоял высокий сизигиум. Деревцо было уже достаточно большое, тянулось стволом вверх и пышно раскинуло листья, так что Зейну пришлось приложить усилия, чтобы поставить его за Лиамом. Стало чуть лучше, хотя и не совсем соответствовало идеальному телу и красивому лицу модели. Придирчиво осмотревшись, Малик снова подошел к окну и с треском стянул с него алую штору, после чего столкнул со стены круглые часы и накинул ткань на гвоздь. Теперь оставалось только закрепить чем-то чуть ниже, чтобы драпировка меньше напоминала штору. Зейн решил протянуть второй конец к книжной полке и положить сверху стопку книг, чтобы занавеска стала похожей на обрамление. – Ты в полном восторге от того, что делаешь? – улыбнулся Лиам, с интересом наблюдая за Зейном. – Нужно, чтобы ты был логическим центром картины, – отряхивая руки, заявил Зейн и отошел на несколько шагов, чтобы оценить свою работу. – Обычная стена будет выглядеть слишком дешево. До того, как Лиам появился в лофте, Зейн никогда не думал, что его будет напрягать кирпичный дизайн. Но рядом с Пейном все выглядело слишком обычным, человечным и даже убогим. Его кожа светилась, словно Лиам впитал в себя свет тысячи звезд; улыбка горела ободряющим пламенем, как если бы его послали на землю вдохновлять; руки казались изящными, но сильными, вызывая фееричный диссонанс. Снова вернувшись к холсту, Зейн впервые пожалел, что не может рисовать и одновременно смотреть на Лиама. Ему приходилось все время сверяться, хотя хотелось только любоваться. Рассматривать каждую деталь. Его лицо совмещало элегантный изгиб губ и брутальную небритость, мужественный подбородок и нежные глаза. Даже округлый изгиб ушей выглядел изысканно и красиво. – Ты слишком хорошо в этом разбираешься для человека, который не рисует людей, – произнес Пейн. – Дело ведь не в том, что я ненавижу людей или что-то такое, – признался Зейн, сосредоточенно перенося Лиама на картину. Подобрать нужную краску, чтобы запечатлеть солнечный цвет его кожи, было почти невозможно. – Я просто не умею общаться. – Ну, сейчас ты общаешься вполне нормально, – заметил Лиам. – И уже не заикаешься каждую минуту. Дай себе время привыкнуть к собеседнику, – подсказал он. – Если это нормальный человек, он тебя поймет. Я тоже не такой уж общительный. Лиам был просто очарователен в своей попытке поддержать его. У Малика не возникало сомнений в том, что толпы людей собирались на улице, чтобы познакомиться с таким красивым парнем, как Лиам. И это было очень мило: у человека с такой прекрасной внешностью была такая же прекрасная душа. Тонкая и чуткая. – Да, конечно, – фыркнул Зейн и поморщился, сделав лишний мазок. Не найдя под рукой ничего полезного, он убрал лишнее пальцем. – И это говорит человек, который сверкает голым торсом на всю прачечную. – Там никого кроме тебя не было. – И в чем разница между мной и другими? – Малик на мгновение оторвал взгляд от картины и прямо взглянул на Пейна. Взгляд Лиама снова показался ему внимательным. Его глаза были карими, достаточно темными, чтобы казаться черными на расстоянии, но Малик видел их глубокий оттенок, напоминающий древесную прохладу. Они отражали все, словно волшебное зеркало, каждый солнечный лучик и впитывали в себя каждую тень. – Я хочу, чтобы ты видел мое тело, – спокойно ответил Лиам. Кисть чуть не выпала из рук, но Зейн умудрился опустить её в банку. Пальцы стали сжиматься и разжиматься сами собой. – Почему? – спросил он. – Очевидно, потому что оно в прекрасной форме, и я хочу, чтобы ты знал, что можешь упустить, если будешь все время прятаться в отделе соусов, когда я прохожу мимо с тележкой. Так стыдно Зейну еще никогда не было. А ведь сегодня он вышел навстречу Лиаму с окровавленным лбом, а потом несколько минут пялился на его член, хотя должен был вести себя, как профессионал. – Я не прятался, я искал вустерширский, – сказал Зейн. – Нырнув с головой в тележку? – улыбнулся Лиам. Когда он улыбался, его прекрасное лицо начинало светиться еще сильнее. В такие моменты можно было рассмотреть каждую крошечную морщинку. Только у Лиама это выглядело очаровательно, только Лиам мог быть произведением искусства абсолютно во всем, только ему шли и нахмуренные брови, и солнечная улыбка. Зейн покачал головой и вернулся к картине. Он смешивал краски больше и дольше, чем обычно. Каждый оттенок казался ему неправильным, слишком простым, слишком блеклым. Возможно, будто это кто-то другой, Зейн бы уже закончил это дело и просто смешал цвета наобум, но он не мог остановиться. Картина никогда не сможет превзойти Лиама или хотя бы сравниться с ним, но Зейн мог попытаться сделать её лучшей копией идеального произведения искусства. Наверное, в день, когда Лиам родился, звезды сошлись и подарили ему тонкие, музыкальные пальцы, плавные кисти, напоминающие волны, локти, способные проломить кирпичную стену, восхитительные бицепсы, в меру большие и сильные. Также хорошо выглядели и ключицы, мощная шея, широкая грудь, на которую наверняка приятно было бы упасть лицом и уснуть. Лиам совершил большую работу, подарив своему телу кубики пресса, сделав нежный живот крепким и твердым. Зейн прошелся кистью по грудной клетке еще раз и снова посмотрел на Лиама. Ему хотелось бы нарисовать Пейна и со спины, запечатлеть каждый позвонок, атлетичную поясницу, сексуальные ягодицы. Ему хотелось нарисовать Лиама и в профиль, чтобы на картине осталась каждая деталь его прекрасной фигуры. Но ему стоило быть благодарным и за эту возможность. Он никогда не рисовал кого-то настолько прекрасного. И не был уверен, что нарисует кого-то лучше, даже если ему придется изобразить каждого человека на планете. Он уделил свое внимание и подкачанным бедрам, и худым голеням, соединенным превосходными коленными чашечками. – На сегодня хватит, – сказал Зейн, отступив назад и покосившись в окно. – Солнце начинает садиться, и свет по-другому падает. – Ух, – Лиам встал со стула и грациозно потянулся, снова показывая тело во всей красе. Теперь, когда солнце садилось, оно сияло золотом. – Посмотреть можно? – Да, конечно, – кивнул Зейн, отходя в сторону. Он все еще думал, что сможет заниматься кистями, когда обнаженный Лиам стоит рядом. Пейн подошел к картине и даже наклонился, чтобы рассмотреть каждую деталь. Конечно, было принято рассматривать картины издалека, но Лиаму хотелось увидеть все, каждую мелочь и каждый мазок. Он чувствовал движения руки, кажется, даже видел все мысли Зейна, вложенную в каждую мелочь. Это было превосходно. – Ух ты, это и правда я, – искренне восхитился Лиам. – Я здесь такой аутентичный. Ты отлично рисуешь, – похвалил он. – Пока никто не жаловался, – ответил Зейн, пытаясь раскладывать краски. Они выпадали из рук, и Малику пришлось остановиться и повернуться к Пейну. Он стоял прямо перед ним, его широкая грудь буквально была перед глазами Зейна. – Ну, кроме тебя я никого и не рисовал, ты помнишь. Ему было достаточно наклониться, и его губы коснулись бы чуть теплой кожи Лиама, ощутили бы весь шелк, впитавшийся в нее. Он бы, наверное, в эту же минуту и умер, задыхаясь от восхитительных ощущений. Но это стоило того. – Не хочешь предложить мне кофе? – поинтересовался Лиам. – А ты не хочешь... ну, одеться? – спросил Зейн, встречаясь с ним взглядом. Это было небольшим ханжеством, потому что, несмотря на все смущение, зрелище было слишком привлекательным, чтобы добровольно от него отказываться. Лиам видит такую красоту в зеркале каждый день. И, наверное, если он ходит в спортивный зал, другие люди тоже могли рассмотреть не мало интересного. Чего они были совсем не достойны. – Мне и так нравится, – улыбнулся Лиам, взъерошив свои волосы. – Ты все хорошо рассмотрел? – Кое-что сложно не заметить, – покраснел Зейн и снова отвернулся, чтобы разобраться с красками. Лиам резко схватил его за запястье и притянул поближе, заставляя посмотреть на себя. Нет, его глаза слишком красивые, в них слишком много оттенков, слишком много космоса, чтобы передать это все на картине. Попытка Зейна была слишком тщетной. – Я ведь нравлюсь тебе? – спросил Лиам. В его голосе не было ни издевки, ни насмешки, но Зейн все равно отвел глаза. Сердце бешено колотилось, отстукивало удар за ударом, гоняло кровь, точно олимпийских марафонцев. Дыхание сбилось вместе с пульсом. – Я ведь буду приходить всю неделю, – напомнил Лиам. – Может, лучше сказать. И, если тебя это смущает, я... – Останься на кофе, – попросил Зейн, отчаянно вспыхнув. Пальцы Лиама мягко скользнули ниже и втиснулись между пальцами Зейна. От руки побежали мелкие электроны, волнуя каждый участок кожи. Грудь заполнило приятное волнение... как же хорошо! И совсем не страшно, потому что это Лиам. А он особенный во всем. Не такой, как другие люди. – Это ведь не так сложно, правда? – поинтересовался Лиам очень близко к его уху. Было удивительно стоять почти вплотную и при этом чувствовать, что на Пейне совсем нет одежды. Зейн не мог и мечтать о таком, прячась за книжным стеллажом. – Я тоже заинтересован в тебе, – заметил он. – Можем попробовать. Начать с кофе, потом поужинать, провести вместе выходные... – Только если ты не против кошки, которая будет пытаться проникнуть в спальню каждое утро, – проговорил Зейн, заглядывая в прекрасное лицо. – Я ветеринар, – напомнил Лиам и снова живописно улыбнулся. – И Куки мне нравится. И ты мне тоже нравишься. Зейн почувствовал, как невероятное счастье нахлынуло на него с головой. Улыбнулся и снова взглянул на картину. Реальный Лиам выглядел намного лучше, бесспорно. Но у них было еще много времени, чтобы привести рисунок в порядок.