ты проштрафился

Упущенные возможности — это как мяч, которым не попал в корзину. Ты можешь попасть этим же мячом в эту же корзину следующим броском, но именно тот был упущен; тот никогда не будет забит; тот навсегда останется упущенным. Привет. — Макки? — Привет, — повторяет Ханамаки уже вслух. Если даже и брать в счёт необратимость случая — вот они, здесь. Их двое. Кажется, никогда во вселенной их не было больше — и не было меньше; их было двое, их двое сейчас — в тёмной гостиной и ветром, щадящим ударами из окна. — Ты почему без света, — Матсукава не спрашивает, это так; не спешит избавляться от темноты. Всё это — тёмное — им обоим, наверное, нравится. Это так нравится — задыхаться; будто так, пока ты не видишь его (и себя — в капиллярах по яблоку от зрачков), не слышно ревущего океана под пальцами. Ханамаки проверяет, что там под его пальцами. Никаких океанов — только обивка дивана. Он сидит, широко раздвинув ноги — ощущение, будто шов на шортах вот-вот разойдется. И оно — это тоже нравится. Нравится часто моргать. И смотреть. — Обожаю смотреть на носы, — вдруг признаётся он. — Как тебе мой, — Матсукава стоит у дверей профилем к Ханамаки, обводит мизинцем свой нос. — Не могу разглядеть, — врёт Ханамаки. — Я подойду. Это страшно — он видит его всего. Он знает его — всего. Он давно изучил — всего. Как Матсукава моргает — редко и медленно; как царапает что угодно, когда он нервничает; как улыбается — никому и всем (знак равно: Ханамаки); он давно изучил горький песок под зубами и губы — пухлые; их так хочется целовать. Он не пробовал никогда; эти кудри и кожу, разбитую солнцем на два оттенка: бледной смуглостью — раз; второе — золотом на плечах, на спине, на коленях; и сухостью губ — его, Матсукавы, и Ханамаки — Ханамаки всегда представлял, как влажно, наверное, стало бы, поцелуй он его. — М-м, — Матсукава перешагивает через столик и спотыкается. Падает на Ханамаки, невозмутимо устраиваясь на его левой ноге, утыкается носом в шею. Дышать — словно толкнуть под собою стул и болтаться; Ханамаки дышит. — Ты пил без меня, — вдруг понимает он. — Я глотнул, — Матсукава оправдывается словами, в интонации — ноль. — Штраф, — жадным напоминанием. — Что мне сделать? — Покорми меня. — Нет. — Покорми меня. — Макки. — Вишней. — Макки… — Предварительно вытащив косточки. — Ты охуел. — Ты проштрафился. Когда Матсукава встаёт, Ханамаки жалеет, что оторвал его от себя. Не знает, чего ему хочется больше — задыхаться им, держать на себе или просто толкать его пальцы в свой рот. На кухне Матсукава вытаскивает из холодильника тарелку с вишней, ставит в центре стола. Достаёт из кармана брюк черную шпильку для волос. — Мамина, — объясняет он и выковыривает ею косточку из вишни. Красное растекается с пальцев к запястью. Матсукава отбрасывает косточку в ведро, но промахивается. Об упущенных возможностях, к слову. — Я был прав, — ликует Ханамаки, усаживаясь за стол, — ты крадёшь их у мамы. Почему не закалываешь при мне? — А тебе нормально будет? — спрашивает Матсукава напрямую и подходит, пихает вишню Ханамаки в рот. Он спасает его: отвечать не приходится. Пальцы касаются губ, средний обводит нижнюю — только потом Матсукава отшатывается. Вытирает руку о подол белой футболки, садится напротив. — Ещё, — просит Ханамаки пьяно и косится на вино. — Вишни? Вина? — Тебя, — хрипит Ханамаки, — детка, — смеётся, тянется через стол к Матсукаве, — моя… — Уэ, — Матсукава изображает рвотный позыв, — исчезни. — Я пытался. — Никогда, — качает головой Матсукава. Улыбается и берётся за вишню. Снова бросает косточку и попадает на этот раз. — Знаешь, — говорит он, чуть сжимая пальцами вишню, — когда я с тобой, чувствую себя вот так. — Это как? — Это так, — давит сильнее, и вишня выпускает сок. — Ты размазываешь меня, — серьёзно, с упреком даже, — это штраф. — Нет, — фыркает Ханамаки. — Ладно, — Матсукава соглашается и бросает вишню себе в рот. — Штраф, — Ханамаки хлопает по столу. — Ладно, — повторяет Матсукава, — чего тебе? Об упущенных возможностях, точно. — Покорми меня ещё, — просит Ханамаки, — только не пальцами, — смелеет он, — губами. Матсукава не меняется в лице. Поднимается и подходит к Ханамаки со стулом, ставит его рядом, справа, садится, запрокидывая ногу на ногу. Ханамаки к нему поворачивается, дёргает плечом. Не знает, чего ему ждать — удара в лицо или горячку из поцелуев. Не случается ничего из списка — только колени Матсукавы касаются его коленей. — Попробуем, — Матсукава тянется за вишней, расправляется с косточкой, — это ведь штраф. — Это штраф, — шепчет Ханамаки. — Слушай, — он тоже переходит на шёпот, — это государственная система. Когда ты выплачиваешь по счетам, когда можно оштрафовать. Нарушил правила дорожного движения, опоздал со взносом, — мажет вишней по губам Ханамаки, — но мы с тобой ничего не понимаем в политике, — разглядывает мякоть в пальцах, — в государственном управлении, в политике. — Ты повторяешься, — замечает Ханамаки. — Я хотел сказать, — Матсукава сглатывает, царапает пальцами правой скатерть, — у нас с тобой нет никакой политики. — Да, её нет. — Её нет. Он зажимает вишню зубами, наклоняется к Ханамаки. Губы касаются губ, вишня кисло щекочет язык — языком Матсукавы. Это они целуются? Матсукава трогает плечи Ханамаки, он трогает щёки Ханамаки, он трогает адамово яблоко левой ладонью и отрывается. — Прости, — хрипит он, — твоё горло. — Что с ним? — Ханамаки смотрит на его колени, опирается на них. — Я испачкал его, — да, липко, — знаешь, Макки, Макки, — зовёт он и встаёт (Ханамаки теряет опору) (ну и что?), — это всё не по системе. Он устраивается у плиты, стоит скрестив ноги, в руках — то самое красное, с которого всё началось. Нет, всё давно началось, со школы ещё. Теперь им по двадцать, а всё это — ночные видения, дрочка в душе — оно ещё здесь, с ними. Матсукава отпивает. Глотки по дрожащему кадыку — крупные, пальцы у Ханамаки — немеют. Пол под ступнями — плавится. Матсукава возле плиты — красивый. Вечная истина у границы — когда Ханамаки выходит из дома, когда он перебегает по зебре, даже когда с трамплина прыгает — в такие моменты всегда озаряет: Матсукава красивый. Та красота, которой так хочется кичиться — словно ребёнок; смотрите — моё. Целоваться при всех, зарываясь ладонями под футболку. Это… привет, боги. Матсукава откладывает бутылку, у Ханамаки встал. Жизнь течёт по привычному руслу. — Давай сыграем, — предлагает Матсукава, — ну, штрафы, всё такое. — А мы ещё не? — Я ещё не начинал, — Матсукава смотрит открыто, — а ты? — Мне не хочется, — признаётся Ханамаки, — но интересно. — Я тебе процитирую кое-что, ты должен будешь вспомнить, откуда строки. — Так хочу убить тебя. — Могу попросить. — Не смей, — отшучивается Ханамаки, — убью ведь. Матсукава меняет положение ног, делает ещё глоток — с горла, так особенно, как умеет один только он; так не умели боги; так умеет искусство, разве что, и оно — его именем. — Ждать и надеяться, — говорит Матсукава. — Что? — Ждать и надеяться, — повторяет он. — Это твоё «процитирую»? — Это цитата, — уверяет Матсукава. — Откуда мне знать? — Ты читал эту книгу. — Ты блефуешь, — бесится Ханамаки, стучит по столу кулаком. — Ждать и надеяться, — громче, насмешливо. — Я не знаю, — сдаётся. — Убей меня. Член упал. Ханамаки, конечно, другой реакции и не ждал от себя. — Ладно, это ведь штраф, — он пожимает плечами, встаёт и подходит к раковине. Матсукава теперь в нескольких шагах от него. Кажется — всегда так кажется, — когда Ханамаки идёт к нему, Матсукава ступает навстречу; но он просто стоит на месте. Странное вращение планет вокруг одной звезды. Выдвигает третий ящик — там ножи. Для чего они? Кто держит дома столько ножей? Нужно спросить у мамы, почему эта кухня его подставила — вишней, вином, Матсукавой, ножами. Ханамаки вытягивает самый широкий и подходит к Матсукаве. Ведёт острием по футболке со стороны плеча. — Я лучше себя, — выдыхает он и приставляет нож к своей груди, чуть надавливает. Матсукава впивается в его запястья — больно, дрожью в ладонях, — и оттаскивает от груди, выхватывает нож. — Ты проштрафился, — смеётся он и бросает нож в раковину. — Снимай шорты. — Шорты? — Шорты. Ширинку Матсукава ему расстёгивает сам. Тянет серую ткань вниз, слегка наклоняется. — Мои трусы, — удивляется он, — почему они на тебе? Чёрт. — Почему ты носишь моё бельё, — злится Матсукава, толкает Ханамаки в плечо, — я разрешил тебе красть только носки. — Необходимость красть их отпала, когда ты дал разрешение, — Ханамаки сглатывает, — я одолжил парочку. — Парочку? Какую парочку? — Эти чёрные и серые с ананасами. — Я искал их, — Матсукава царапает указательным резинку трусов на Ханамаки, вдруг тянет за пояс вверх. Сукин сын. Больно ведь. — Снова проштрафился, — пыхтит Матсукава, — поцелуй меня. Ханамаки не думает — берёт Матсукаву за горло, целует, припечатываясь губами в щёку. Матсукава успел увернуться. — В пятку, — уточняет Матсукава. — В пятку, — Ханамаки выдавливает улыбку, — у тебя красивые пятки. — Правда? — И нос красивый. И губы. И подбородок. — Поцелуй меня в пятку, — Матсукава зевает. Зевает он от признаний. Что же. Раз уж взялся любить — расплачивайся; не по системе в странах — расплачивайся, потому ты хочешь расплачиваться. Ханамаки садится на колени. Смотрит на Матсукаву снизу вверх. Тот ставит ступню на его плечо. Не улыбается, а в глазах — жадное, душит. Ханамаки целует его в пятку. Мир не видел пяток красивее, он знает наверняка. Целует не мокро — не сделать бы ему неприятно; целует много. Матсукава в какой-то момент теряет равновесие и убирает ногу. — Спасибо, — смотрит пьяно (вино?) — Всего-то штраф, — напоминает Ханамаки. Играть они так и не начали. Ханамаки пробует: — Теперь тебя проверим. — М-м? Он возвращается в гостиную и слышит, как Матсукава идёт за ним. Телефон должен быть где-то здесь, Ханамаки осматривается и вдруг понимает, что нужно включить свет. Давит на щелчок неохотно. Вот же он, на диване. Ханамаки находит проигранные аудио, выбирает последнее. — Помнишь? — он ставит сотовый на спинку дивана. Это Hey от Pixies. Они с Матсукавой слушали, когда ночевали в лагере. Всю неделю на третьем году. Мелодию Матсукава узнаёт сразу же. Подтанцовывает, чуть сгорбившись, качает головой в такт. Хочется взять его. Хочется с ним танцевать, но проштрафился не Ханамаки — он, Матсукава, танцующий, страшно палящий сознание — вместо красного полусухого, каждым движением рук и плечей — дико до взрыва под пальцами. Что там под пальцами у Ханамаки? Он стоит шагах в десяти, и под пальцами — ничего. Он ведь даже не выпил. А Матсукаве его поступки можно списать на вино? Вряд ли, конечно. Он бы и не согласился. Да и какие там у него поступки. — Так кто исполняет? — спрашивает Ханамаки. — Не помню, — отвечает Матсукава танцуя, — книга, кстати, — улыбается так, что язык бы сводить себе добровольно, — это Дюма, словами нашего графа. — Уже не имеет значения, — Ханамаки даже не обидно, что не смог вспомнить. Он устраивается на диване, снова разводит ноги. Трусы Матсукавы стали его любимыми с того момента, как он их украл. Поначалу носить не хотел — смотрел или трогал; дрочил. Даже после стирки так пахло Матсукавой. — Не вспомнил? — Ханамаки не может оставить его в покое. Матсукава раскачивается, подпевает. Белая футболка, запачканная вишней, черные узкие брюки и рука — тоже в вишне; разбавить углём его кудрей и полостью рта из расколотых звёзд — любимый коктейль Ханамаки. Любимый Матсукава Ханамаки. — Так, — Матсукава жмурится на последних секундах песни, — что я должен сделать? — Это Pixies. — Да, — выдыхает он, — точно. Он ведь не мог забыть, как это? — Зачем ты делаешь это? — Что я делаю, Макки? — Ты знал, что это Pixies, — бесится Ханамаки, — зачем ты делаешь это? — Я проштрафился, — Матсукава подходит к дивану, отодвигает столик и садится на ковре у ног Ханамаки. — Что я должен сделать? Ханамаки не помнит, с чего они начали этот вечер; с того, что остались одни? С того, что хотелось так думать, наверное. Нет, с мяча. Вот оно. — Поцелуй меня, — просит он. Матсукава ему улыбается — слишком невинно; так не умеют боги; так умеет искусство, наверное, — его именем. Он ведёт ладонями по бёдрам Ханамаки, приподнимается и целует, припечатываясь губами в щёку. Ханамаки успел увернуться. — В член, — уточняет он. — В член, — шепчет Матсукава, касаясь его подбородка, — слушай, — снова опускается на колени, — это система. — Система? — Жуткая, — Матсукава укладывает голову на левом бедре Ханамаки, — все так живут, по политике, даже когда они её отрицают. — Ты не хочешь целовать мой член, Матс? — Заткнись, — смеётся Матсукава, — я должен сказать тебе кое-что. — Про политику? — И про нас. — Сочетание страшное, — говорит Ханамаки шёпотом, — но валяй. — Всё по системе, — он проходится пальцами по коже у паха Ханамаки, — мы отдаём за неё всех себя. Нет же. Всего себя Ханамаки отдаёт за этот профиль. — Я хочу сказать, — Матсукава шумно вдыхает, — я хочу сказать, мы с тобой тоже так. Нам приходится, Макки. Люди живут так, как им не хотелось бы, живут, принимая всё это, потому что приходится, все они… — Ты перечитывал «Бойцовский клуб»? — Пересматривал, — исправляет Матсукава, — не суть. Я должен сказать тебе, мы с тобой, даже когда живём по системе, мы немного свободнее. — Немного? — Немного, — Матсукава слабо царапает кожу бедра Ханамаки, — у нас есть мы, и это делает нас свободнее. Это даже похоже на плохую иллюзию. Я разрешаю тебе красть мои носки, а ты крадёшь трусы. Мы оба получаем образование и думаем о работе, но единственное, чего я всегда хотел по-настоящему, это твой член. — Ты всё портишь, — жалуется Ханамаки, и Матсукава ставит ладонь на его пах. Чёрт. — Ма-атс. — Ладно, ты весь, — хрипит Матсукава. — Я вёл к тому, что всё это — не штраф. Мы не играли. Я не играл. Ты ведь тоже, Макки? Ты ведь тоже? Да, — не ждёт ответа, — ты тоже. — Здорово. — Я к тому, что, — Матсукава поднимает голову, оттягивает резинку своих трусов на Ханамаки, — я сейчас поцелую тебя, — улыбается так невинно, — потому что я хочу целовать тебя. Он целует его член. Долго, влажно. Чуть хмурится и отрывается тут же, тянет на себя Ханамаки и толкается в его рот. Ханамаки, когда он с ним, — та самая косточка. Совершенно голая. Поцелуй — из разряда упущенного; он не тот, которого не случилось в школе; и не тот, с вишней во рту; этот — когда вдруг попали в корзину. Поцелуй. — Макки? — шумным шёпотом. — Поцелуй, — просит Ханамаки уже вслух и тянется целовать его сам.