Не отдавай, любимый, жизнь свою.

Любой внутренний мир состоит из тех ожиданий, которые, в конечном счёте, нельзя воплотить в реальность. В мире большинство людей приносят невообразимую боль, которую попросту не унять, как бы ты не старался. Даже тот факт, что ты — обычная жестянка, выполняющая приказы продукта процесса эволюции, оставляет желать лучшего. Что уж говорить о людях, которые не способны подавлять свои приступы агрессии, и, вместо того, чтобы прийти в себя, вымещают всю озлобленность на тех или иных «живых машинах, не способных что-либо чувствовать». Они привыкли думать, что, воссоздавая новую цивилизацию, могут ее мгновенно истребить, словно наделены божественной силой, позволяющей карать всех неугодных, в которых люди видят лишь игрушки.

Иногда очень тяжело осознавать, что с твоим возлюбленным не судьба пересечься, а еще тяжелее держать всю свою волю в кулаке, не позволяя себе потерять хладнокровие и сойти с ума.

Он медленно умирал, разлагался, чувствуя, как внутри, оплетая каждый его биокомпонент, происходит что-то, что он не мог объяснить или просто рассказать. Что за чувство? Чувство отвержения и непонимания. Чёрт возьми, ты же машина, ты не должен знать, что такое влюбленность, что уж говорить о любви? Даже являясь машиной, познавшей чувства человека, давно всё известно. Особенно чувство, что медленно переходит от обычной влюбленности до самого настоящего обожания.

Голова давно забита лидером Иерихона, с того самого момента, когда андроидам удалось наладить отношения с человечеством и востребовать свой отдельный город, где жизнь, буквально, процветала. Но не у Саймона. Этот кашель разрывает биокомпоненты на части. Андроидам не свойственен процесс сокращения мышц, но, из-за попадания чужих объектов в искусственный организм, он сам пытается это предотвратить. И так снова и снова.

Эта болезнь словно пустила в нем корни, разрослась. Кажется, еще немного, и андроид просто выплюнет эти остатки вместе со всем содержимым внутри. Он успел изучить повадки этой напасти, но эти слова его вовсе не радовали. Традиционный метод был более, чем отвратительным, и недостижим в силу объективных обстоятельств, которые стоят ему сейчас маленькой агонии на полу комнаты. Во рту привкус крови и цветков. Цветы продолжают расти. Они с каждым днем проникают все глубже, оплетая каждый орган, грудную клетку. Чертовы цветы убивают его день за днем, но на смерть у него нет ни единого права. Его не отпустит гибель. Возможно, он навсегда останется так — с умирающими и возрождающимися цветками в горле.

Лепестки уже близко. Корни сплелись в крепкую сеть на его легких и сковали их судорогой. Саймон просто падает перед лидером на колени, отчаянно сжимая горло рукой. Жар выходит из его рта сгустками биожидкости и голубыми цветами на пол, мешаясь с гортензией. — Давно это у тебя? Саймон не знает, что сказать — кашель рвет на части, превращая в обычную тряпку. Поэтому чёртовы лобелии валялись на полу, купаясь в крови их хозяина, с хриплыми выдохами.

— Как давно?! — Все усилия Маркус прикладывает к тому, чтобы озвучить этот не унимающий его голову вопрос. Сквозь слёзы и боль в груди. В этот раз всё куда серьёзнее. Цветы дают ему передышку. Возможность поднять голову. Сплюнуть на пол. Увидеть, как тянется, мечтая слиться с кровью и лобелией, его собственная кровь. Признаться сейчас — страшно до дрожи.

— Ты… — он замолкает, чувствуя химический привкус собственной крови пополам с цветочным соком, — Ненавидишь меня?

Голос словно механический. Саймон лишь прикрывает глаза.       Время течет по их венам корнями: беспощадными, не слушающими никаких оправданий. В голове всё встает на свои места. Или, по крайней мере, Саймон мечтает, чтобы всё так и было в действительности.       — Сперва… Только сперва… Он сглатывает ком. Но лепестки безжалостно вырываются наружу, он едва успевает закрыть рот ладонью. Кровь попадает ему в ноздри; запах металла раздражает пазухи, лепестки и кровь просачиваются сквозь пальцы.

Маркус кладёт свободную ладонь на плечо андроида. Пальцы впиваются в кожу. Скрипят и норовят соскользнуть. Он, притягивая его ближе к себе, хочет, чтобы Саймон смотрел ему в глаза.

— Ты же знаешь, что эти цветы значат. Не притворяйся идиотом!

В груди — боль. Он не был хорош в признаниях: вины или чувств. Ему много раз говорили, насколько он глуп и наивен. Насколько легко им манипулировать. И только посмотрите, на что толкают его крупные лепестки лобелии.

— Это все ты. Ты, и всё это! — У него самая настоящая истерика до жгучих слез и боли в руке от слишком сильно стиснутых пальцев. — Как же я ненавижу тебя за то, что ты наградил меня этими цветами! Он не был мастером признаний. Видимо, Маркус им тоже не был, потому андроид лишь глухо хохотнул. Смех вырывается из глотки вместе с цветами. Он утыкается лбом в плечо Саймона — бессилие заставляет его пойти на этот шаг, бессилие и чужая ярость.

Саймон прикрывает глаза, чувствуя горечь под корнем языка, и чувствует, как шевелятся корни где-то внутри. Как бьется кровь у чужого горла — сердцебиение истерическое, словно сейчас шла гонка. Борьба за выживание, разве что.

— Чувства, — он смеется, — Штука странная.