ночь

      Фонарь уныло мигнул один раз, как будто на прощание, и перестал светить. Тишина длилась ровно пять секунд, пока её не разбил дрожащий от гнева голос Артура:       — Это ты во всём виноват! — и Артур чувствительно ткнул локтем хихикающего Франциска. — Ты же говорил, что заменил батарейки, и его, — он кивнул в сторону фонаря, хотя разглядеть его кивок в темноте было невозможно, — надолго хватит. Ты же не бабочка-однодневка, чтобы для тебя «долго» значило «три часа»!       — Ну прости, — скорее для приличия, чем действительно раскаиваясь, сказал Франциск. — Я же не пророк, всего предвидеть не могу, — с этими словами он выбрался из своего тонкого спального мешка, в который залез всего пять минут назад, и ободряюще хлопнул по спине сидящего у задёрнутого полога палатки Артура. — Да не дрейфь ты, хоть выспишься нормально, а то бы и в походе читал свою дурацкую книжонку.       Артур злобно вздохнул, но отвечать не стал, вместо этого плечом оттолкнул Франциска и вышел из палатки.       В нос ударил свежий лесной запах, повеяло ночным холодом, который, несмотря на то, что стояла только середина августа, вызвал у Артура дрожь, где-то далеко ухнула сова. Артур засмотрелся на спящую природу, глубоко вдохнул воздух, чувствуя, как холод становится даже приятным, неловко потоптался на месте. Потом взглянул вверх, где сквозь переплетающиеся ветви деревьев виднелось усеянное звёздами небо, и замер, даже о неприятности с фонарём забыл — таким прекрасным показалось ему вдруг небо. Конечно, это всё было глупостью, ведь он, в конце концов, взрослый человек, нечего было допускать мысли о каких-то звёздах; романтизм, да и только. И всё-таки он не мог равнодушно смотреть наверх; в нём как будто проснулся давно забывшийся глубоким сном мальчишка, который когда-то восхищённо вглядывался в звёздное небо, выискивая на нём созвездия.       — Красиво, правда? — послышался рядом тихий голос Франциска. — Знал, что тебе понравится. Надо было раньше вытащить тебя из твоего чёртового офиса, — и он как бы невзначай приобнял Артура за плечи. Тот не удивился, не вздрогнул, лишь немного подался назад, прижавшись спиной к Франциску, и так они стояли вместе, в полном молчании, долго, всматриваясь в небо и думая об одном: есть в мире вечная красота, и ради неё стоит жить.       Наконец, Артур отстранился и так же молча вернулся в палатку. Что-то в нём расшевелилось, дремавшее на самом дне души и, казалось, давно забытое, что-то, без чего его жизнь была не совсем полной.       Бесшумно скользнувший следом за Артуром Франциск осторожно присел рядом с ним, в стороне от спальных мешков, показавшихся вдруг ненужными. Он не видел, но чувствовал, что Артур впервые за долгое время улыбается вполне искренне, как будто его сердце разом освободилось от давившей на него тяжести.       А Франциск, когда Артур, задремав, склонил голову на его плечо, поднял с пола перегоревший фонарик и усмехнулся: «Всё-таки хорошо, что я решил не менять в нём батарейки», — и аккуратно спрятал его в рюкзак.