Washed up, inside and out

      Все началось с красных кроссовок. Кто-то забыл их прямо на стиральной машинке. Аомине пялился на них минут десять, пока барабан не прекратил вращаться, перебрасывая одежду внутри. Кроссовки были джорданами — как раз той моделью, которую Дайки любит. Подошва стёрта на пятке, носок поцарапан асфальтом. В шнурки так глубоко въелась пыль с площадки, что белый больше не был виден.       Аомине помялся на месте. Огляделся. Часы над входом щелкали так громко, маленькими хлопушками прямо над ухом. В полвторого ночи ни один разумный человек не проводил время в прачечной. Аомине был копом, и выбирать время разумное не получалось.       Аомине ввалился в коридор, стянул за пятки ботинки и задумался о том, чтобы никуда не идти.       С полки веяло чем-то неприятным. Дайки скривился, заглядывая в ящик холодильника, но разбираться ещё и с этим не хотелось. Морозилка таращилась в ответ с укором, мрачной пустотой, поросшей инеем. Хлопнув дверцей, Аомине смотрит на часы.       В съемной квартире — всего одна комната, три чашки и целая груда нестиранных шмоток. Жизнь застряла на работе и оставалась там каждый раз, как Дайки уходил домой.       Дома домом не пахло. Дома клочки пыли копились около тумбочек, а на стены налипла воздушная подушка, поглощая все звуки. Здесь было тихо и пусто, посуда копилась в умывальнике, собирая пласты хлорки, на столе рассыпана крошка кофе.       Дайки пнул ножку мебели. Стянул за рукава рубашку. От синей хлопчатой ткани несло потом, и он не глядя забросил ту в общую кипу. Аомине натянул толстовку, — последнюю чистую, — подхватил барахло, ключи и захлопнул за собой дверь квартиры.       — Добрый вечер.       Голос соседа с нижнего этажа послышался откуда-то издалека. Он приобрел силуэт, объем и характер только тогда, когда выразительно откашлялся. Аомине открыл веки, медленно и тягуче, — сон никуда не ушел, — и обернулся.       Кивнул.       — Ага.       Дайки пробухтел под нос: получилось мычание, смазанное и невнятное. Усталость вскипала и пенилась грубостью. Говорить желания не было.       Ишитака — на двадцать лет старше, и все эти двадцать лет, кажется Аомине, посмотрели на него с прямым осуждением. Дайки предпринял попытку исправиться, и это скакнуло на сто уровней выше его обычной игры:       — Погодка шикарная, а?       В лифте погода, и правда — отличная. Ишитака придирчиво осмотрел обшарпанные стенки так, как будто на секунду действительно задумался. В конце концов, он обернулся, почесав подбородок, и кивнул:       — Смотрел вчера? — выпытал он. Встретив молчание, пояснил, раздражаясь: — Рокетс и эти… из Миннесоты?       Тимбервулвз, — отстраненно заметил Дайки. Тимбервулвз. По телеку в участке промелькнула трансляция, но ее тут же переключили на регби.       Лифт зажужжал натужнее и, наконец, замер. Ишитака выходил на первом, в свой еженедельный обход по ближайшим пабам, где всю ночь крутят спорт. Аомине надеялся, что он просто уйдет. Но он стоял, не шелохнувшись, и смотрел упрямо, задерживая лифт.       Аомине мотнул головой, кривя губы. Ноги гудели, вещи оттягивали руки. Хотелось поскорей закинуть их в машинку, а самому — завалиться на скамейку.       Ишитака вздернул брови.       — Не смотрел? — протянул он, наклоняя в сомнении голову. — Разве ты не фанат?       — Работал, — отрезал Дайки.       Ишитака, наконец, прочел настроение. Пожал плечами и вышел, кинув напоследок «ну, удачи, коп». Аомине фыркнул, надавливая на кнопку.       На цокольном всегда пахло порошком. Это первый запах, который врезался в нос, как только разъезжались двери лифта. Этот же пудровый душок оседал на коже и волосах. Запах был ужасный: дешёвый, приторный, слишком душный; он заседал в носу и горле, обволакивая пеной.       Воздух был чистым. До тошноты. Пол вымыт, но хреново. Каждый день по нему возили тряпкой, размазывая пыль по углам мокрым слоем, оставляя серые полосы. Аомине пнул пластиковую крышку — та завертелась и укатилась кругами. Чей-то отбеливатель остался открытым.       Аомине открыл дверцу, закинул вещи. Сыпнул порошка, закинул монетку. Внутри щелкнуло, и зашипел приток воды. Когда Дайки укладывался лопатками на лавку, барабан зашелся монотонным, убаюкивающим скрежетом.       Аомине вспоминает, как хотел быть взрослым, как будто срок годности в твоем паспорте мог по-настоящему что-то решить. «Быть взрослым» означало короткие ночи и длинные дни. Месяца, похожие один на другой, засасывающие однобокой воронкой. Аомине так редко всматривался в зеркало, что каждый раз замечал, как под глазами темнеют полосы, как от прищура лучами проступают крошечные борозды. Как много он хмурится и как хорошо это просматривается на его расслабленном лице.       Парень, взлохмаченный, с мазком сажей на щеке, стягивал с себя пожарный костюм, стоя перед стиралкой, оставаясь в футболке и боксерах. У кого-то выдался отвратный день: Аомине мог точно это сказать. Но вид открывался потрясный.       Парень пихнул монетку в разъем, пнул машинку, когда та не включилась с первого раза. Когда он уже обернулся в сторону скамейки, то вдруг замер. Впервые заметив, что он тут не один.       Они осматривали друг друга с ног до головы. Аомине одет был полностью, но почему-то также был уверен: выглядит он не лучше. Парень склонил к плечу голову, о чем-то задумываясь. Аомине проследил взглядом вдоль его ног, вдоль крепких мышц, вплоть до красных кроссовок.       О. Так вот, кто здесь носит джорданы.       Аомине решил не задумываться, почему он одет в пожарную форму и кроссовки для баскетбола. Почему его яркие, как огонь, волосы торчат в разные стороны иглами, а брови расходятся полосами. Он хмурился так же много, как сам Аомине, торчал в час ночи в прачечной, и Дайки не придумал ничего лучше, кроме как выдать:       — Хей.       Парень помялся на месте, но кажется, расслабился. Он бросил «хэй» в ответ хриплым, уставшим голосом и, пройдя к скамейке, уселся рядом.       Дверца машинки напоминала иллюминатор. Внутри вихрем проносились световые года, закручивая, навеивая дремоту.       — Смотрел вчера матч? — удивляя себя, спросил Дайки. Пожарный повернулся, глядя с вопросом. — Рокетс и…       — Тимбервулвз, — закончил он и вдруг хмыкнул, отворачиваясь. — Нет. Был на вызове.       Аомине смотрел на его профиль несколько секунд, а потом усмехнулся. Сквозь ткань толстовки теплом чувствовалась чужая распаренная кожа. Дайки зевнул, почесывая затылок.       Лампы гудели, джинсы и футболки отбивали дробью по кругу. Рядом шумно сопел горячий пожарный, который вернулся домой посреди ночи и натянул затертые джорданы, чтобы спуститься в прачечную. Аомине хотел бы засмеяться, но усталость затягивала в сон. Еще немного, и он заснет.       — Следи за вещами, — кинул он.       Поднялся на ноги и пошел к лифту. Красные глаза провели его внимательным взглядом.       Аомине встряхнулся, пытаясь взбодриться. Фонари не работали, по шоссе изредка пролетали машины. «Быть взрослым» означало, что время размазывается и перестает значить, потому что не имеет больше никаких опорных рамок. «Быть взрослым» значило плестись в круглосуточный через полквартала просто затем, чтобы не заснуть. «Быть взрослым» значило купить два темных пива, притащить свою задницу обратно в пыльную прачечную и распивать его с пожарным, в три часа утра, когда все застыло.       На самом деле, не самый худший вариант.       Через две недели Аомине пришел вторым. Когда лифт выпустил его, на цокольном уже кто-то был. Кто-то в красных кроссовках, набивающий мяч о плитку.       Заметив Аомине, он подхватил мяч, окинул его взглядом. Кивнул на стиралку.       — Кидай шмотки.       — Зачем? — бестолково спросил Аомине, как будто не за этим сюда шел.       Пожарный пожал плечами.       — У нас есть час, — заявил он и усмехнулся белозубой улыбкой, — пошли, сыграем.       Дайки подумал: что за странный тип. Дайки подумал, что, наверное, он идиот, раз загружает одежду, отряхивает ладони и тащится по пятам за парнем с какого-то этажа его дома на площадку. Соседний фонарь светил так, что не видно было ни хрена. Но мышцы разминались, разогревались, вспоминали родное. Они гоняют один на один, и парень хорош, и он даже умудряется заколотить пару данков.       — Кагами, — выдал он между тем, как задыхаясь, ловил ртом воздух.       Вытер пот со лба краем футболки, и распрямился, отталкиваясь ладонью о колени. Посмотрел в глаза, и взгляд у него такой был, что в голове Аомине что-то щелкнуло.       — Аомине.       Кагами кивнул, подхватывая мяч.       — Еще раз?       Дайки закатал рукава.       — Эй.       Аомине дернулся, едва не завалившись на бок. Толчок в плечо больным не был, но ощущался отлично.       — Двинься.       Аомине разлепил глаза, тут же щурясь. Длинные лампы под потолком светили тускло, но зато смотрели прямо на него. Еще прямо на него смотрел Кагами, нависая смазанным силуэтом, и ждал, пока он подвинется.       Кряхтя, Дайки уселся. Кагами зачем-то смотрел как он зевает, после чего привычно отвернулся.       Барабаны крутились, перебивая друг друга. В воздухе витали пылинки, лампы гудели, теплое плечо Кагами грело приятно и мягко. Домашне.       — Я мясо протушил.       Аомине обернулся. Кагами смотрел в ответ, так же невозмутимо, как стаскивал с себя пожарную форму посреди ночи на цокольном. Кагами всматривался в его лицо, бросая короткий взгляд на губы. Прикусил щеку изнутри — Аомине видел.       — Пошли?       Дайки сглотнул, почему-то. Он подумал, что, когда поцелует Кагами, у него на губах будет вкус сажи и порошка, а еще пыли с площадки. Но губы Кагами на вкус — самые обычные, шея — горячая, щека – колючая. Аомине вздохнул, отрываясь. Провел большим пальцем по скуле. Если «быть взрослым» значило целовать горячих пожарных на цокольном, пропахшем дерьмовым порошком, то, черт подери, что-то в этом есть.       А дом может быть где угодно. Красные кроссовки в прихожей и запах мяса на кухне вполне подойдут.