Что ты мне тогда ответишь?

Германия судорожно вздохнул и попытался открыть глаза. Слепящий и почему-то черный свет, горящий под черепом, стал тускнеть — глаза начали улавливать размытые очертания предметов, плавно плывущих вокруг него, проступающих из сумрака в медленном бесконечном танце… Постепенно движение замедлилось, а затем и вовсе остановилось; Германия почувствовал боль в боку и в руке — тяжелую, но еще терпимую, свидетельствующую, что он, по крайней мере, жив, а на этой войне не приходилось мечтать о большем. Мысли как будто проступали сквозь густую мутную пелену — они смешивались и путались, не давая Германии трезво оценить обстановку. Дерево… запах дыма и выжженной земли, еще дерево… почему так тихо? Германия смутно чувствовал окружающее его тепло, которое будто льнуло к телу, пытаясь его согреть. Много деревьев… значит ли это, что он в лесу? Он попробовал осторожно пошевелить рукой, попытался сдвинуться — получилось плохо. Кажется, он ранен, и он где-то совсем один — что ж, во всяком случае, не в плену, остальное… Германия не стал решать, что значит остальное, и одним рывком попытался сесть. Резкая боль заставила его прошипеть сквозь зубы что-то непотребное о козле, он выпрямился, но тут же почти упал обратно на выжженную траву. Все вокруг снова поплыло, и Германия изнуренно закрыл глаза. — Лежи спокойно, Дойцу, — раздался рядом ласковый тихий голос, и пересохшие губы Германии едва дрогнули в улыбке. Сколько раз он уже слышал этот голос в самых тяжелых битвах! Порой мысли об Италии не давали ему сойти с ума в безумном водовороте бойни, в адских воронках крови и обожженных тел. Какими дорогими стали теперь мирные картины, раздражавшие его еще так недавно— Италия, притащивший домой ободранного котенка, Италия, пытающийся украсить его венком полевых цветов («тебе пойдет, Дойцу, ну Дойцуууу»)… Все это было от него так далеко, так недостижимо… не в первый раз Германия задумался о том, как странно устроен мир. Никому не нужные жертвы, на никому, в общем-то, не нужных войнах, тысячи, миллионы жертв… Взрывы снарядов. Крики. Горячий снег. И у каждого из погибших была дома семья, мать, дети, любимый человек — такой же любящий, каким был Италия… Впрочем, почему был? Германия верил, что Италия еще жив — нет, он был уверен, он хорошо знал об этом. То место внутри, где горела любовь к Италии, по-прежнему отзывалось на мысли о нем ласковым теплом. Иначе просто не могло быть — Германия сражался не только ради своей страны, и он обещал вернуться… Он обещал вернуться. Провожая его, Италия не плакал и не вис у него на шее. Германия запомнил этот момент в подробностях — он подозревал, что эта встреча могла быть последней... — Позволь мне пойти с тобой, — попросил Италия чуть слышно, и сердце Германии вдруг сдавило от понимания — почти никакие силы теперь не удержат этого идиота от дороги на верное самоубийство. — На кой хрен ты мне сдался, бесполезный тупой придурок?! — мгновенно проревел он, дополняя свои слова отборным немецким матом. — Ты и так всю жизнь мне к дьяволу испоганил, а теперь хочешь, чтоб я погиб по твоей вине?! Я всю жизнь мучился, шнуруя тебе ботинки, дай мне, гад, хоть умереть спокойно, или ты и этого, сволочь, не понимаешь?! — срывая голос, кричал Германия, едва не задыхаясь от боли в сердце. Пусть, пусть он заревет, пусть лучше обидится и проклянет его — может быть, тогда он не будет плакать, когда он… когда его… Пусть лучше он, Германия, жалеет о каждом слове остаток жизни — только бы отговорить… Италия не заплакал. — Я всегда буду с тобой. Обещай вернуться. Я буду думать о тебе каждую минуту, слышишь? — раздельно и четко произнес он. — А обо мне ты не беспокойся, я все выдержу, если буду ждать тебя. Только ты вернись. Вернись, слышишь меня, Дойцу? Может быть, это казалось сказкой, но Германия в самом деле ощущал повсюду его присутствие — то в виде катящейся с неба звездочки, то — в виде пули, пролетевшей в паре дюймов от его груди, то в виде цветка ромашки, выросшего на пепелище. Вот и теперь… Германия улыбнулся. Боль немного отступила, сознание прояснилось, и он слегка расслабился — голос Италии велел ему полежать спокойно… Если бы не десяток таких предостережений, он, Германия, живое воплощение страны, уже много раз скончался бы так же, как миллионы его солдат. А так… В небе над лесом светились звезды. Германия пошарил рукой вокруг, желая найти фляжку, и она оказалась рядом, почему-то уже открытая, наполненная свежей родниковой водой. Германия тяжело приподнялся и сделал несколько глотков, неловко закрутил крышку и прислонился к стволу большого разлапистого дерева. — Дойцу, я тебя нормально перевязал? — осведомился все тот же голос, и Германия послушно осмотрел себя. — Да, нормально… — произнес он с некоторым усилием. Стоп-стоп-стоп, здесь было явно что-то не так! Он широко открыл глаза и увидел рядом Италию, по щекам которого тихо катились слезы. Именно это не соответствовало его обычным галлюцинациям: в них Италия звонко смеялся, векал и делал другие радостно-дебильные вещи - короче, он был любимым веселым Италией из далеких воспоминаний. — Перестань реветь, — едва слышно шепнул Германия. — Я всегда помнил тебя веселым. Так что кончай плакать и подойди ко мне… Галлюцинация стерла слезы и улыбнулась, но они тотчас потекли вновь. Италия медленно приблизился, склонился ниже, перебирая его волосы, и Германия коснулся ладонью его щеки. — Почему ты плачешь? Ты не ранен? — мягко спросил он. — У тебя что-нибудь болит? — Нет, — Италия снова улыбнулся. — У тебя болит. Я так долго ждал, пока ты очнешься… — Пожалуйста, скажи «вее», — попросил Германия, светло и влюбленно улыбаясь. — Я так по нему соскучился… — Веее… — прошептал Италия, осторожно сжимая его руку в своих ладонях. — А теперь обними меня… знаешь, когда я вернусь, — начал Германия, прижимая его к себе, — я скажу тебе — настоящему, что я очень тебя люблю… совсем-совсем не как друга… хорошо? — Германия вздохнул и закрыл глаза. — И что ты мне на это тогда ответишь?.. — Что люблю… и всегда любил, — глаза Италии засияли, как два бриллианта. Он наклонился и коснулся губами его виска. — Ты только не умирай, пока мы с тобой хоть до лагеря не доберемся, ладно, договорились?

…

— Ты очнулся, Дойцу, Дойцу-у! — буквально-таки завопил Италия, бросаясь к нему на шею. — Придурок, мать твою, ты его угробишь! Оставь Запад в покое, пока он обратно не окочурился! Врач сказал — тишина и полный покой! — раздался знакомый голос, и от Германии оттащили нечто упирающееся и теплое, судя по воплям, бывшее радостным Италией. Германия сел, откинувшись на подушки. Голова ныла, и перед глазами плясала стая черных и золотистых мушек. — А? — он напряженно огляделся, узнавая родную спальню и знакомые шкафы с книгами. — Италия… Пруссия? Я где?.. — Ты нахрен пьешь, если не умеешь? — возмущенно  продолжил Пруссия. — Накачался вчера почти до отключки, черт бы тебя побрал, потом начал бормотать что-то про снаряды, метался на постели… Врача пришлось вызывать! Ты знаешь, сколько важных дел я отложил, чтобы доставить тебя домой? — недовольно продолжил он. — Разве я мог оставить тебя на это вот создание? — он указал перстом на Италию, устроившегося неподалеку с подносом, на котором стояли графин с водой и большой стакан. — Мог, — тихо ответил ему Германия, бросая на Италию признательный нежный взгляд. — Знаешь, Пруссия, Италия позаботится обо мне лучше, чем кто-либо другой. И нам с ним надо немедленно серьезно поговорить, так что… — Ладно, но как только ты придешь в себя, — уточнил Пруссия, — позвони своему боссу. Он желает знать твое мнение о взаимоотношениях с Россией и подумывает, не нужно ли припугнуть Ванятку нашей военной мощью. — Передай ему, чтобы он шел нахрен с такими предложениями, — спокойно ответил ему Германия. — Я никогда на это не соглашусь. Да, и… Италия! Италия… — продолжил он, немедленно покраснев, — мне очень нужно сказать тебе пару слов… Вернее… Ну, три слова, если быть точным…