Buonanotte

Оконные створки с тихим скрипом отворились, и Леонардо дернулся, подскочив на своем месте. — Пустишь? — Эцио звякнул доспехом и глухо стукнул сапогами о карниз. Он широко улыбнулся своей самой обворожительной улыбкой, на какую сейчас был способен, и, не дожидаясь разрешения, влез в окно. — Черт бы тебя побрал, ублюдок ты несчастный, — Леонардо вскочил, цепляя все углы на своём пути. Он быстрым шагом в пару мгновений добрался до молодого ассасина и крепко сжал в объятиях, заставляя того сдавленно охнуть. — Тебя не было месяц. Месяц, Эцио. Одежда Эцио мокрая, не высохла с последнего побега от стражи, пропитывала рубашку Леонардо и заставляла ёжиться. В том, что Эцио бежал вплавь, Леонардо не сомневался. — Господи, — он шепчет и отходит от Аудиторе, оставив руки у него на плечах. — Как же я рад тебя видеть, — он скользит цепким взглядом по едва живого цвета лицу, посиневшим в уголках губам, белой робе. Почти белой. Часть рукавов обагряют кровавые разводы, размытые водой. На секунду вспыхивает мысль, что эта кровь — кровь Эцио, но пропадает так же быстро, как и возникла. — Чем же ты был занят, что даже записку мне не подбросил? Эцио виновато улыбается, доставая трясущимися от резкого перепада температуры руками из сумки несколько страниц Кодекса. Как они не вымокли — никто не знает. — Pazzo, — Леонардо облегченно смеется, снова обнимая Эцио. Положив подбородок тому на плечо, он вдыхает родной запах, который ничто затмить не может. «Месяц, Эцио. Тебя не было целый месяц», — мысленно произносит Леонардо, не отпуская ассасина. Знал бы он, каких усилий ему стоит не отвесить Эцио тяжелую затрещину за то, как сильно заставил волноваться. За то, как часто Леонардо просыпался, разбуженный случайным звуком, надеясь, что услышал в дверь стук любимого человека, который войдет в его мастерскую, сбросит все свое оружие, скинет с себя тяжелые доспехи и, оставшись в одной рубашке, позволит себе хотя бы на одну ночь забыть о сражениях. Леонардо большего и не нужно. — Леонардо, — Аудиторе тихо зовет и касается поцелуем лба изобретателя. — Я скучал. — Я знаю. Знаю, — Леонардо прикрывает глаза, когда Эцио целует его в переносицу. — Ты весь мокрый. Как мышь, Эцио. — Когда ты бросился меня обнимать, тебя это совершенно не смущало, — ассасин, закрыв глаза, нашёл губы Леонардо. Тот приоткрыл их, не готовый обрывать ласк. Леонардо смеётся. Тихо-тихо, только обдавая губы Эцио лёгким тёплым дыханием. Он целует нежно, растягивая время и смакуя, не позволяя себе сорваться, хотя, наверное, стоило. Эцио опускает ладони на талию Леонардо, ведёт ниже и вновь поднимается наверх, одну за другой начиная расстёгивать пуговицы на горловине рубашки изобретателя, но тот перехватывает руки, разрывая поцелуй. — Начни со своей, — он стягивает с ассасина капюшон. — Я принесу сухую одежду. Отпускать Леонардо не хотелось. Прилипшая холодная роба действительно морозила тело. Даже бросать взгляд на себя в зеркало желания не было, да и не требовалось — пока Эцио била еще никак не угомонившаяся крупная дрожь, Леонардо успел расстегнуть все оставшиеся крепежи амуниции и подробно описать всё, что сегодня в Эцио ему не понравилось. Так Аудиторе свой портрет и сложил. — Боже, — Леонардо разворачивает Эцио к себе боком. Верно. Увидел недавние, но уже затянувшиеся раны. — Как ты… как ты до сих пор жив остался? — Все не так плохо, как кажется, — он почти не врёт, но подробностей Леонардо лучше не знать. Эцио ведёт плечом и чувствует, как горячие пальцы изобретателя касаются его тела. Он все ещё мёрзнет. — Слышишь? Эцио берет пальцы Леонардо в свои, заставляет поднять на себя голову и прижимает к себе. Немного согревается сам и успокаивает друга. Мягкие пшеничные волосы оплетают пальцы, когда Аудиторе запускает в них пятерню и прижимает голову изобретателя к своему плечу. Тот проводит грубой ладонью по плечу Эцио и замирает. — Я просил тебя быть осторожнее, — произносит чуть слышно, настолько, что Эцио приходится напрягать слух. — Да, — звучит измученно, слабо. — Я знаю. — «Я знаю», — имитирует его голос да Винчи, разворачивая и подталкивая Эцио в сторону спальни. — Caro mio, что мне с тобой делать? Фортуна — дама капризная, на нее нельзя полагаться вечно, тебе ли не знать. Ты не представляешь, как я за тебя переживал. Эцио послушно топает в комнату, садится на кровать и кутается в теплое одеяло. Только сейчас к нему приходит осознание того, как же он устал. Он вполуха слушает о каком-то чае, который Леонардо пару дней назад получил в подарок от какого-то торговца из Индии; о том, что если он сейчас же не выпьет что-нибудь горячее — непременно сляжет; и он готов был и дальше слушать, потихоньку кренясь на бок, проваливаясь в забытье, но Леонардо, не переставая болтать, трясет его за плечо и заставляет влить в себя чертов напиток — когда только успел? — и, снова начиная трещать без умолку, туда-сюда суетится по комнате. Эцио действительно соскучился. Ему катастрофически не хватало присутствия Леонардо — его Леонардо — рядом. Он заставляет себя держать глаза открытыми, но как бы он ни старался — вышло как и с осторожностью. Он падает на подушки, смыкая веки, и чувствует, как кровать прогибается под весом изобретателя, устроившегося рядом. Он приподнимается на локте, прижимается грудью к спине Аудиторе и наклоняется, нежно целуя в шею. Выбившиеся пряди щекочут кожу, и почти уснувший Эцио смешно морщится и поворачивается на другой бок — к да Винчи лицом. Тот притягивает его ближе. Так, что ровное горячее дыхание ассасина согревает Леонардо грудь. — Я знаю, ты устал, — говорит он уже шепотом, убирая темные пряди с лица Аудиторе. — Спи спокойно.