Неосознанное

Саске проклинал Коноху. Саске проклинал Наруто. Саске проклинал свадьбы. И, плюсом ко всему, основателей деревни Листа, супругов, свидетелей и гостей, а также нормы такта и этикета. Учихе хотелось пройти мимо — появиться и тут же исчезнуть — в этот день: занести отчет лично Шестому, переброситься парой слов с Наруто и покинуть Коноху, не успев меланхолично заскучать, чтобы не захотелось остаться. Нет, конечно, ему казалось, что он слишком привыкший к тому, чтобы находиться вне Конохи. Но Наруто, вечно пребывающий в этом своем оптимистичном мире, бросил однажды без разбору слова, которые, подобно вредителям, зачем-то поселились где-то на задворках подсознания Учихи. «Наступит день, когда ты не захочешь уходить, Саске… Я верю в это, даттебайо! И тогда… Тогда настанут лучшие времена…» Последняя миссия была непозволительно близко к родной деревне — вот как решил Саске. И он, несмотря на все данные себе самому обещания держаться подальше и стать неразличимой тенью главного героя Конохи, решил отчитаться лично, а не прислать птицу. Во-первых, потому что он с каждым годом все стремительнее терял способность быть учтивым и вежливым, от того, что в одиночестве проявлять уважение просто-напросто не к кому. Иногда даже приходилось заставлять себя здороваться и прощаться, потому что рефлекс не срабатывал. Даже если бы он вмиг онемел, то, казалось бы, даже не стал переживать по этому поводу. Привык жить без руки, а теперь привык и к абсолютному одиночеству. И Саске заставлял себя думать, что не заглянуть в деревню было бы краем бестактности перед огромной пропастью невежливости. Казалось, одно движение — и ты упадешь вниз и забудешь о том, что такое общение. А делать этот шаг Учиха не хотел. Во-вторых — он находил это даже немного забавным — Учиха представлял себе, что ястреб обязательно уставится на него с упреком в глазах: мол, друг, ты серьезно заставишь меня пролететь всего пять километров? Ты, скажет, сам быстрее дойдешь, чем я доберусь. А упреки Саске не любил. В-третьих — но не по важности — это то, чего Саске Учиха никогда не признал бы. В-третьих, он скучал. Но, как от него и ожидалось, этого чувства он не понимал в полной мере. Вернее, он даже не верил в его существование. Коноха для него — Коноха, отличная от той же деревни, скажем, в представлении Наруто. Но ему не было некомфортно находиться на ее территории. Конечно, ему «нормально» было абсолютно везде, но в родной деревне… Было немного иначе. Сразу же вспоминалось то чувство, когда он посетил ее во времена последней войны. Правда, тогда его целью было ее разрушение, но на одну единственную секунду он почувствовал покой, ступив на знакомую землю. И сейчас он тоже почувствовал это — необъятное облегчение. Но на одну единственную секунду. Саске волновался. Нет, конечно, душевно он был крайне спокоен, хладнокровен и сосредоточен, но длинные пальцы постоянно теребили рукав, а дыхание отчего-то немного сбилось. Здесь — в отличие от безлюдных к вечеру улиц — было совсем не по себе. Это же надо было подобрать день для посещения Конохи так, чтобы все совпало максимально неудачно? Наруто и Хината только вернулись с отдыха на горячих источниках, где они отмечали медовый месяц. И, как с недовольством решил Саске, решили продолжить отмечать дальше. Именно поэтому Учихе приходится сейчас в недоумении стоять в прихожей нового дома своего лучшего друга, причем стоять недвижимо. В единственной руке — крохотный бумажный пакет с запоздавшим подарком на прошедшую свадьбу, в глазах — молчаливое отчаяние, а в гостиной комнате — шум, бряканье и клацанье бокалов и мерцающие фонарики мелких софитов. Еще не поздно уйти?  — Я уж думал, ты решил втихаря свалить из деревни, даттебайо! Наруто пахнул хмелем. Это не было в привычку. От рамена ни нотки запаха, зато пивом разит за километр. Видимо, вечеринка идет полным ходом. А Узумаки идет, шатаясь от опьянения. Саске учтиво делает шаг назад и протягивает пакет.  — Сакура-чан так мне и сказала, что ты подаришь деньги! Предсказуемый ты гад, Саске… Я из-за тебя, — он упер тяжелую руку в плечо друга и обдал его лицо своих хмельным дыханием. У Учихи аж челка дрогнула. — Проиграл… Тысячу…  — Я уверен, мой подарок покроет расходы.  — Очешуеть… Покроет, еще бы! И на свадьбу, и на дом… Наруто на полу — неумело собирает разбросанные купюры. Саске видит: тот ожидал чего-то большего. А что он должен был подарить? Фоторамку? Настенные часы? Сервиз? Глупости! Денег будет вполне достаточно. И если не на достойный подарок, то этой суммы обходительному человеку и на всю жизнь хватит! Или на пару лет ежедневных обедов в Ичираку, конечно.  — Сакура-чан тебя знает, как облупленного… Знает… Да… — Наруто учтиво помогал Саске снять плащ. Учиха уверенно решил, что единственное, с чем друг мог бы помочь сейчас — это если бы Саске решил этот плащ порвать. Но он не собирался.  — Не лучше, чем я ее. Это логично. Мы были в одной команде… — соглашается он.  — Нет, Саске… Ты ее совсем не знаешь. Учиха упал на пол, чтобы разуться. Наруто что-то подвывал за его спиной, упираясь руками в плечи друга, и это дико отвлекало и мешало. Саске злился — надо было уйти сразу же.  — Она такая красивая была на моей свадьбе, Саске… — лепет пьяный и даже отчасти влюбленный.  — Так что же ты на Хинате женился, а не на ней, усуратонкачи? — слишком язвительно. Саске почувствовал, как делает небольшой шажок к той самой пропасти бестактности.  — Теме! Да как же! Сакура-чан… Как я могу, если… Ну ты понимаешь… — Наруто совсем вдавил Саске в пол, при этом непреднамеренно раскачивая его фигуру из стороны в сторону. Он был совсем пьян.  — Не понимаю, — отчеканил Учиха.  — Да брось! Сакура-чан, конечно, красотка, но… не моя…  — И не стану твоей, дурак ты хренов! Хината тебя по всему дому ищет, чтобы дать тебе таблетку, а ты… «Больно, наверное…» — думает Саске, когда Сакура, всеми своими длинными ногтями-когтями впившись в бедное раскрасневшееся ухо Наруто, отчитывает его, толкая того внутрь квартиры уверенным пинком под зад. «Но… не моя». А чья? Не могла же она тоже… выйти замуж? «Больно, наверное…» Саске неосознанно сжимает ткань рубашки слева у груди и мотает головой. Сакура сидит на коленях перед Саске, аккуратно стаскивая с него обувь. Он так и не успел разуться, пока Наруто раз — отчитывал его, два — всем своим весом вдавливал в деревянный пол. Она не жалела рук и пачкалась о подошвы, будучи при этом такой аккуратной, как будто может навредить. Неосознанные прикосновения к его грубой коже такие нежные, будто еще секунда — и она примется за массаж. Давно у нее ладони такие мягкие?  — Я подумала, тебе с одной рукой тут быстро не управиться, Саске-кун… Он толкает неосознанно, не сильно, но больно, уткнув колено в ее грудь. Она растерянно сжимает в руках его обувь и аккуратно ставит ее у лестницы — носок к носку, пятку — к пятке. Потупляет взгляд в пол и глядит виновато, чуть ли не извиняясь.  — Я просто хотела помочь, — как будто бы поясняет она. Поясняет кому? Ему или себе? Он не понимает, что она ждет малейшего «спасибо». Он не понимает, что ее натянутая улыбка — грустная. Он не понимает, когда ее надоедливость стала заботой. А еще больше не понимает: когда же он начал в этой надоедливой заботе и заботливой надоедливости нуждаться? Ему хочется выпить. Кажется, впервые за всю жизнь это желание острое и осознанное. Саске скользит вдоль толпы, давно потеряв Харуно из виду, и краски всех цветов радуги плывут перед глазами. Все в ярких майках, платьях, а Саске — в серой рубашке с эмблемой клана. Кажется, стиль совсем не подходящий для этого празднества. Еще и пустой рукав топорщится и бросается в глаза. Он одергивает его, удивляясь, когда это ему была важна забота о внешнем виде? А во что сегодня одета она? Как он проглядел? Около небольшого столика у телевизора шумно — кажется, у кого-то из гостей созрел тост. Саске никого из этой кучки не знает, отчего совсем не слушает лепет запьяневших губ, а лишь хватает чашу с саке из чьих-то рук и пьет залпом. Горло — горит, голова — кружит. Так непривычно… Саске почти выпархивает на террасу, где народа — меньше, а чистого воздуха — больше. Здесь почти безлюдно и менее шумно. Учиха равнодушным взглядом касается парочки, обнимающейся за углом дома — они смеются, нарочито шумно дышат и очень часто целуются. Саске вмиг напрягся и направился к ним, намочив ступни вечерней росой на траве. Он не знал, зачем туда идет. Только тогда, когда он смог узнать в них каких-то, кажется, дальних знакомых шиноби родной деревни, его отпустило. Хорошо, что там не Сакура! Стоп, когда это он успел решить, что ищет ее? На ней фисташковое платье — очень простое, в меру короткое, без выреза на груди. Саске замечает это, когда Наруто во главе небольшой компании выползает на задний двор дома с кучей еды и пледов. Видимо, ближе к вечеру вечеринка решила перебраться на улицу. Сакура стоит на террасе и болтает с Хинатой, постоянно размахивая руками в сторону захмелевшего Узумаки, а та… Наверное, стоит рядом и слушает, куда же ей деться? Он просто не смотрит на ее подругу, не в силах отвести взгляд. Саске глядит внимательно, изучая каждый жест и читая каждое слово по ее губам, и решает, что ему плевать на то, что его рубашка совсем не подходит по стилю к этой дискотеке… Ведь фисташковый и серый вполне неплохо смотрятся вместе? Саске опять это чувствует. И это поглощает его изнутри, сжирая внутренности и корежа душу. Это какая-то по-садистски приятная боль. Такая отвратительно прекрасная… Он осознает, что, действительно, совсем не знает Сакуру. Раньше ему казалось, что он ее помнит — того всегда было достаточно. Ведь он помнил даже больше, чем мог себе позволить! Столько бесполезной информации он успел выбросить из головы за годы странствий, а эту — забыть не мог. Он помнил, как она приходила к его камере, когда он сидел в тюрьме. Приходила ежедневно — с горой еды и историй о том, чем вчера занимался Наруто. Он тогда сказал ей, что очень любит томатную пасту. Говорить не хотел, но ему казалось, что он совсем забыл ее вкус. А потом ему стало казаться, что помидоры совсем ему надоедят — тогда, когда Сакура стала носить это лакомство постоянно. Но не надоели. Удивительно! Он помнил, что Сакура очень не любила говорить о себе, максимально убегая от любой темы, касающейся напрямую ее. Все разговоры — о Наруто, о Конохе, о Какаши-сенсее, а о ней самой — ни словечка. А его это устраивало, и он не вдавался в расспросы. Ну и пусть не говорит, ему же меньше бесполезной чепухи в голове. Чепухи стало только больше тогда, когда он спросил у Наруто, как у нее дела. Спросил неосознанно, боясь пожалеть, а потом улыбался всю ночь от новости, что вчера она все магазинчики избегала в поисках томатной пасты, которую скупила уже во всей округе. Но в итоге она купила помидоры, чтобы приготовить это лакомство самостоятельно. Саске помнил, когда впервые почувствовал это. Конечно, неосознанно. И, конечно, всего на миг. Но мига оказалось вполне достаточно. Когда он щелкнул пальцами по ее лбу, ему на момент не захотелось никуда уходить. Но лишь на момент. Интересно… А она тогда тоже почувствовала? Саске возмущен на самого себя, когда решается на это. Ему даже немного стыдно, когда он обнажает шаринган. Учихе кажется, что, сейчас все вокруг смотрят на него, догадываясь о его намерениях, а ему почему-то совсем не плевать… Но он твердо решил, что хочет знать ее. Прошли годы — стремительной птицей пролетевшие мимо — а о ней у него осталась только память. А Сакура, тем не менее, все это время жила и, быть может, менялась. Может быть, она уже совсем не та? Совсем… «Не моя?» Саске ныряет в ее воспоминания, как в омут — на самое дно, с головой, без единого шанса всплыть, но с миллионами — утонуть. В ее мыслях жарче, чем на горячих источниках, но холоднее, чем на ледниках. Он в том самом дне, когда случилось то самое «неосознанное». И она там. Сакура теребит краешек юбки, внимательно разглядывая исчезающую фигуру Саске, все еще чернеющую плащом на горизонте. Она вся красная — нос, щеки, подбородок — как в томатной пасте измазалась. Но глаза блестят непрошенными слезами, а нижняя губа упрямо дергается. Она жмет руку к груди, но держится, не срываясь на плач. «Она сильная», — решает про себя Саске, тенью замершей на задворках ее воспоминаний.  — Ты бы улыбнулась, а не ревела, — вздыхает за спиной Сакуры Какаши. Он стоит совсем рядом и с таким же внимательным взглядом изучает спину своего бывшего ученика.  — Почему, Какаши-сенсей?  — Ну, прогресс налицо… В этот раз прощание вышло получше. По крайней мере, он тебя не бил…  — И не пытался убить, — смеется Сакура.  — И то правда, — улыбается Какаши. — Он вернется.  — Вы думаете? Она оборачивается, вся сияющая в свете своей улыбки.  — Он вернется… — шепотом заявляет она себе. Она напевает себе под нос незатейливую мелодию, выплясывая между рядами коробок и пакетов. Очевидно, это первый или второй день после переезда. Хотя, зная о ее постоянном напряжении на работе, о чем Саске наслышан из писем Наруто, быть может, прошло уже и несколько месяцев проживания в новой квартире. Узумаки, если подумать, просто удивительный человек: все его письма — не больше пяти предложений, начирканных его неразборчивым почерком, но в любом из них не меньше двух фраз о Харуно. Саске никогда не просил ему ничего рассказывать, но, определенно, был бы расстроен, если бы хоть одно письмо умолчало о девушке. Конечно, он сам не признавал того, но думал об этом — постоянно. Сакура разбирает первую крупную коробку, на которой крупно выведено «осторожно! хрупкое». Открывает ее по-матерински бережно, сидя рядом на коленях. Острие ножа медленно вспарывает скотч, а Саске напряженно вглядывается: что же там такое? На комод у кровати опускается рамка с фотографией — натертая до блеска и яркая, как картинка. Солнце отсвечивает, не позволяя Учихе разглядеть фоторамку внимательнее, и ему приходится подойти ближе, чтобы увидеть, что это за фото. Он огибает фигурку Сакуры, все еще стоящую на коленях перед тумбой и блаженно протирающей фотографию салфеткой. До чего же глупо, но он не был уверен до последнего, что же там изображено. А теперь он понимает и всю ее бережность, и этот лучистый взгляд… Их первая совместная фотография. Хотя, если знать о фанатичном увлечении Сакуры, когда она была еще ребенком, он не удивился бы, если бы там даже тысяча таких же натертых фоторамок обнаружилась. Но нет. Она одна — но самая любимая.  — Девушка, вы позволите пригласить вас на танец? — голос мужской, но наигранный и по-девичьи слащавый. Саске показалось, что еще минута, секунда, мгновение — и он навечно погрузится в воспоминания Сакуры и останется там. Возможно, лезть в ее голову, действительно, чересчур: на крайний случай всегда можно было попросить рассказать Наруто… Ну или Сакуру, конечно же. Но для этого надо было первоначально признать, что это важно для него. А он не мог.  — У вас потрясающее платье… Так сочетается с вашими глазами! Так чудесно сидит на вашей фигуре! Что за чепуха? Что за тип, лоснящийся рядом с Сакурой и осыпающий ее горой таких неуместных комплиментов. Какое вообще дело может быть до какого-то платья, когда есть… Она? Все его слова казались Учихе неправильными. Ему было плевать, что он стоит в паре метров и нагло подслушивает. Его стало раздражать то, что его это раздражает. Нет, серьезно, почему его вообще заботило то, что на этой шумной вечеринке какой-то липкий тип обвивает Сакуру своим клещами и тащит танцевать на газон. Не должно его волновать это! Это всегда ее выбор — кого любить, с кем танцевать и кому улыбаться. Но Учиха не хотел мириться с тем, что она согласилась на танец. Он не видел, как она разочарованно мазнула по Саске потерянным взглядом и вновь потупила глаза в пол.  — Рассказывай все, как есть! — резво приказывает Ино, присасываясь к трубочке молочного коктейля.  — Ты и без того все уже знаешь, я просто… Девушки сидят в какой-то небольшой кофейне. Посетителей помимо них море, и Саске приходится прислушиваться очень внимательно, чтобы уловить суть их разговора.  — Ну и что мы имеем? — бубнит Яманака, пропуская коктейль сквозь зубы. — Он мазнул тебе пальцами по лбу, что-то пробубнил под нос… Ну, еще тебе показалось, что он улыбнулся… И? Прости, но это все?  — Ну… — Сакура мнется и вся краснеет.  — Вы даже не поцеловались? — вскидывает брови блондинка.  — Ну нет же…  — Бессмысленно спрашивать, но я…  — Нет, Ино, мы не… — еще больше краснеет Харуно. — Но этот щелчок пальцами… Я больше, чем уверена, что это что-то сокровенное!..  — И почему?  — Потому что я почувствовала! — она говорит гораздо увереннее, чем раньше.  — Дурочка, у тебя просто грязь на лбу была или муха какая села, вот он и щелкнул!  — Да какая муха…  — Черная такая… с крылышками… Не дури ты! Как маленькая, ей-богу! — вздыхает Ино и закатывает глаза. — Саске, конечно, тот еще красавчик, но ты мне скажи: прождешь ты его сто лет, он припрется обратно… А вдруг окажется, что вернется не к тебе? Вдруг придет с девушкой? А ты останешься старой девой, пока будешь его ждать…  — Не может такого быть…  — Еще хуже: вот он у тебя такой кривожопый, что ему аж руку оторвало… А представь, что он вернется без…  — Ино!  — Ладно-ладно, молчу! А если…  — Все не так, понятно? — такое ощущение, что Сакура сейчас встанет и хлопнет кулаком по столу — настолько она разъяренная. — Все совсем по-другому, ты просто…  — Не понимаю. Да-да, Сакура, ты эту шарманку уже в сотый раз крутишь. Ино смотрит на подругу с нескрываемой жалостью, причем Харуно это замечает и чуть не стыдится того, что сама довела до этого. Перед Сакурой — целая чашка горячего красного чая, но она не прикасается к напитку из-за чрезмерной сосредоточенности на чем-то своем. Яманака вновь шумно вздыхает, но теперь уже с натянутой на лицо улыбкой. Сидит, больше напоминая своим видом довольную лисицу.  — А ты не думала, пока ждешь, сходить, скажем, на свидание? — приторно тянет она, играясь на высоких нотках своего тона.  — Это… Неправильно как-то… — отводит взгляд в сторону Сакура.  — Да глупости, он же не узнает! А ты пока развлечешься…  — Зачем мне это, если я не хочу?  — Ну слушай, подруга, я тоже раньше была уверена, что всю жизнь буду любить только Саске, но, как видишь, мне с Саем еще лучше, чем с вонючим Учихой могло бы быть! Я жду его с работы, а не с миссии. И всего несколько часов, а не лет! Сакура, ты губишь себя…  — Нет, неправда…  — Подумай: он был бы рад, если бы вернулся, а его ждет такая загнившая поганка, как ты?  — Я не…  — Ты можешь вечно надеяться на лучшее… На то, что он вот-вот вернется, и у вас будет любовь-морковь, дочки-сыночки, не постель, а траходром… А в итоге все обернется против тебя!  — Пускай так!  — Слушай, у Сая на работе есть паренек — чистая копия Саске: черные волосы, томный взгляд… Низковат, конечно, да и без шарингана, но… Я взяла его телефончик для тебя, подумала… Яманака отвлекается, чтобы сделать новый глоток, а потом вмиг выплевывает напиток обратно, стоит Сакуре заговорить.  — Ино, я люблю его.  — Чего?  — Я люблю Саске, — говорит Сакура громко, ничуть не смущаясь под десятком растерянных взглядов других посетителей. — И, пожалуй, не нужны мне твои «телефончики». Пусть возвращается с девушкой, с бородой, без второй руки, да хоть без… Без головы… Пусть не возвращается вовсе — я тогда сама его найду. Ты понимаешь, что я… просто не могу по-другому? Пусть он просто убивал муху, пусть ему вообще… наплевать. Зато мне — нет. Мне на него не наплевать. Сакура уходит, распластав по столу купюры за недопитый чай. Она плачет, стараясь хоть как-то остановить слезы: мажет по лицу рукавом, судорожно вдыхает ртом, жмется спиной в каменную стену переулка. Саске сквозь воспоминание чувствует, как ей больно. Он не понимает, откуда у нее столько смелости так открыто говорить о своих чувствах, тогда как единственное, к чему они приводили раньше, это отвержение. Почему она все не сдается? Его силуэт замирает совсем рядом с ней, глядит в раскрасневшееся лицо, в мокрые глаза, а в груди отчего-то так больно. Она не видит его, и он может рассмотреть ее как угодно близко — льнется к ее лицу, пытается читать по губам, обхватить трясущиеся руки, заглянуть в глаза, чтобы понять, откуда, черт побери, в ней такая сила? Сила жить с чувствами, от которых она лишь страдает и ждет в неведении и страхе перед крахом дальнейшего счастья. И почему эта сила порождает в ней неожиданную слабость? Почему она бывает слабой только тогда, когда дело касается его? Почему ему так больно видеть, что она плачет из-за него? Бормочет его имя неосознанно, путая его с вздохами и всхлипами, но произносит так ласково, что тот ком — тугой узел на душе — разворачивается, и обращается в пыль. И ему хочется, чтобы она увидела, что вот он рядом, готовый делить с ней ее мучения, руку протяни — и коснешься… Но это лишь воспоминания. Воспоминания, где ему места — нет.  — У нее есть кто? Саске возвращается в реальность опять слишком резко: небытие тянет обратно и отпускать не хочет.  — Парень, я тебе говорю, у нее есть кто? Это тот самый тип в желтой футболке, который с ней танцевал. Он не шиноби и, скорее всего, даже не близкий друг Наруто, а случайный гость. Саске узнал его не по излишне широкой улыбке, не по блестящим алкоголем глазам, не по яркой одежде. От него пахнуло ею. Шлейф тянулся легкий, путался с терпким запахом дезодоранта и пены для бритья. Но все же был совсем рядом. Конечно, это был запах не той заплаканной Сакуры из переулка, с которой он виделся секунду назад. От него несло другой девушкой — улыбчивой и счастливой, что сейчас, вероятно, стоит и ждет своего отлучившегося кавалера в ярко-желтой футболке. Но почему этот запах тот же самый?  — Я бы ее трахнул. Красотка! — паренек причмокнул, окутывая Сакуру изучающим взглядом с ног до головы. — А вот в жбан за нее не охота получить… Такие, как она, всегда те еще шалавы. Ты ее поимеешь, а потом поимеет тебя не пойми откуда взявшийся ее паренек! А она того не стоит… Нет, не стоит…  — Есть, — неожиданно для самого себя выпалил Саске.  — Чего? — недоуменно переспросил нежеланный собеседник.  — У нее кто-то есть, — отчеканил Учиха вновь. Парень в яркой футболке разочарованно вздохнул, вновь глупо причмокнул и направился в дом. Саске зажмурился — казалось, еще мгновение, и он его прикончит. Чувствовать такую ярость не было для него в привычку. И Учихе казалось, что лишнее слово, да что там — любой звук — или же движение — и он взбесится. При нем нет оружия, но он готов задушить собственными руками любого, кто подойдет от одного воспоминания, как тот человек говорил о ней. Саске теперь мог уверенно утверждать, что знает Сакуру, отчего он негодовал от мысли, что кто-то мог так нелестно о ней отзываться. Учиха решил, что Харуно — женщина, которой надо быть достойным. Причем, достойным надо быть не только ее лучистых улыбок, но и тех слез, что она глотает, забившись в истерике. Именно поэтому она «не моя», не Наруто, не того паренька, а ничья.  — Саске-кун, ты весь бледный… — шепот извне, спрятанный за его приспущенными нахмуренными веками. Саске отрывает глаза и видит, как единственной рукой сжимает предплечье Сакуры непозволительно сильно, но она не жмурит от боли глаза и лишь смотрит с недоуменным непониманием. Она сама бледнее некуда. Саске удивляется, что обратил на это внимание. Еще больше, когда она улыбается.  — Здесь такие вкусные коктейли… Я сама выпила всего один, но в них алкоголя столько, что бледность — это лучшее, что может случиться… — неторопливо поясняет она, как будто опять же самой себе. — Действительно, чего это я к тебе пристаю с глупыми вопросами? Опять эта надоедливость вперемешку с заботой. Кажется, ее саму коробит от того, что она такая и ничего с этим поделать не может. По крайней мере, это единственное, за что успевает ухватиться Учиха перед тем, как она касается его кожи. Она вырывается без единого шума. Ее пальцы ненадолго сжимают его, пока Сакура выпутывает руку. Он смотрит — там синяки, расползающиеся под матовой кожей. А она не смотрит. Только улыбается.  — Саске… Саске! Она сначала бормочет, а затем почти кричит. Сжимается в ком на кровати, с которой сбросила и одеяло, и подушки. А простыня мокрая — насквозь пропитанная ее холодным потом. Сакура дрожит и дергается из стороны в сторону. Плачет, бормочет под нос его имя, истерично смеется и открывает глаза. И вдруг она резко вскакивает, а ее лицо — искаженное, как в предсмертной агонии. В резком порыве задирает ткань ночнушки, разглядывая собственные ребра, трет их пальцами, убеждаясь, что грудина не пробита, и ложится обратно, спокойно выдыхая. Сна — ни в одном глазу. Зато живая. Саске следует за ней по всем комнатам ее новой квартиры, минуя не разобранные коробки с вещами. Заходит за ней в ванную и наблюдает, с каким усердием она обдает лицо и руки водой, успокаивая себя. Когда она лезет в холодный душ, он отворачивается к стене. Когда она начинает плакать в ванной, он выходит из комнаты. Что же с ней такое? Все… настолько плохо? Она настолько загубила себя, как говорила ей Ино? Или это он настолько загубил ее? Во всем виновато одиночество? Она не может больше отыскать в соседней комнате родителей, как в старой квартире. Рядом нет ни крепкого отцовского плеча, ни ласковой материнской руки. Здесь — лишь пустые стены. И он тоже здесь, но она его не видит. А ему так хочется, чтобы она его заметила, пусть это лишь иллюзия. Чтобы она видела, что он пришел, пусть — с опозданием, но вот же он, здесь! Саске — на соседнем стуле, когда Сакура садится за стол на кухне. Перед ней — саке и горы каких-то таблеток. Она мешает их, то запивая алкоголь медикаментами, то закусывая ядреный напиток пилюлями. Проходит полчаса, когда она перестает плакать и засыпает прямо на кухонном столе. Учиха ловит себя на мысли, что ему хочется сгрести ее в охапку, закутать в пуховое одеяло и унести в спальню, чтобы она не жалась от зябкого холода пустой комнаты во сне, разлегшись на столешнице. Но он не может, а она опять начинает дрожать. Приходится напрячься, чтобы залезть в ее сновидение, но Саске наконец там. Он целиком превратился в шок. Потому что он попал в зацикленное гендзюцу, созданное им самим же. И его фигура — летящая резво и стремительно — пробивает ребра Сакуры насквозь потоком молний. Она успевает выговорить его имя, а затем — упасть. Встает она резко и быстро — здоровая и оклемавшаяся. А он убивает ее опять. Раз за разом. Саске шумно выдыхает, когда обнаруживает себя в ванной в доме Наруто, истирающим руку жесткой водой чуть ли не до крови. Он трет ее об одежду, бьет о раковину, подставляет под струи воды, но отчего-то легче не становится. Учиха совсем не чувствует пальцев, когда его кровь мешается с ее — той, которая должна остаться в том гендзюцу, в том сне, в том воспоминании, а не быть здесь — в реальности. Но он горд. Горд, что может вместе с ней делить ее боль. Ему хочется выпить. Не алкоголя, но хотя бы чая. Потому что в горле хрипит. И ему не выговорить ни слова, как ни пытайся. Он как будто превратился всецело в ту Сакуру, которую застал в истеричном мучении на скомканных простынях. Чайник пляшет в его руке, как заводной — дергается и трясется, чуть не плюясь кипятком. Ему сложно совладать с ним одной рукой. Заучить одноручные печати, научиться одеваться, стирать, сражаться — это все оказалось проще, чем налить в чашку этот чертов чай!  — Саске-кун, давай я помогу! Сакура вновь появляется из ниоткуда, но он так рад, что видит ее живой. Еще и с улыбкой на лице, пусть слегка натянутой, но это всяко лучше, чем скривившееся в агонии лицо из того воспоминания. Она берет со стола чашку, а второй рукой помогает ему накренить чайник.  — С одной рукой так тяжело… — начинает она.  — Ты уже дважды за сегодня тыкнула меня носом в то, что я неполноценный, — перебивает он. И падает в ту яму бестактности, до которой наконец дошагал. Падает стремглав и неуклонно. Как тогда, когда был ребенком, на одной из миссий, когда… Когда Сакура рухнула вниз за ним, не испугавшись, что он утащит ее на дно. Дура! Надо было отпускать тогда, а не спасать его. Пускай, он теперь живой. А она? Она живая? Дергаются в грустной усмешке ее губы, а за ними и рука, и все содержимое чайника теперь на ее фисташковом платье, которое так хорошо смотрится с его рубашкой. Она ойкает — это ведь кипяток, но виду, что ей больно, не подает, лишь совершая отрешенный шаг назад. Ее задели его слова так сильно, что даже в сравнение не идет с тем, чем она зацепила его. Ведь он даже не был расстроен ни капли, ему просто хотелось показать, будто он силен и без нее. Ведь она без него — сильная. Причем настолько, что с ней никто не смог в этой мощи ее души соперничать. Он накрывает ее мокрый живот рукой, сосредотачивая легкую воздушную технику. Платье вмиг высыхает, но еле заметное пятно все еще плывет по ткани.  — Я сделал больно, — как будто объясняет он свою неожиданную доброту.  — Нет, что ты…  — Сакура, повторяем на счет три! Раз, два, три: Саске-кун больше не причинит мне боль. Раз, два, три: Саске-кун больше не причинит мне боль. Раз, два… Сакура стоит у зеркала и твердит эту ересь, как псалом. Повторяет неустанно, и Учиха даже сбивается со счета, наблюдая за этим. Она говорит очень уверенно, чтобы она запомнила. Он слушает очень внимательно, чтобы запомнил он.  — Это последний сеанс терапии, — радостно выдыхает Сакура, договорив в последний раз. Видимо, это что-то из психологических техник борьбы с ее кошмарами, раз таблетки и алкоголь помогали ей только забыться и уснуть тогда, когда бессонницу было не прогнать. Она выглядела гораздо лучше, чем в прошлом воспоминании: на лице опять румянец, щеки больше не такие впалые, она даже немного поправилась. Получается, Сакура смогла побороть свой страх. И это… просто поразительно. Она так изменилась, причем исключительно своими усилиями. Тогда как он пропадал на миссиях, не ведая, что ей, возможно, нужны были помощь и поддержка. Он знал, что должным способом, в любом случае, оказать бы их не смог. Но ее несгибаемая воля, ее поразительная сила духа! Это сводило с ума. Саске смотрит на нее опять, но вмиг отводит взгляд в стену, когда понимает, что Сакура лежит в ванной… причем абсолютно нагая. Он старается не поворачиваться, но и без того испытывает прожигающую неловкость, да такую, что хочется убежать из этого воспоминания без оглядки и больше не возвращаться. Почему его занесло именно сюда?  — Саске-кун… — она произносит его имя очень спокойно и ласково. У него аж уши загорелись. Интонации даже какие-то… влюбленные? Совсем не такие, как тогда, когда она мучилась от кошмаров. Стало быть, она думает о нем так часто? Это грело его душу и заставляло улыбаться. А потом вновь хмуриться. Достоин ли он ее, когда сам думал о ней значительно реже? Хотя ему и того казалось слишком много, но…  — Саске-кун больше не сделает мне больно… — в этот раз она даже радостная и довольная, когда сама для себя признает этот факт. Даже какая-то поразительно слащавая… Учиха окончательно осознает, что происходит, когда краем глаза замечает, как гнется дугой ее фигурка. Он рвано выдыхает, силясь успокоиться. Она лежит в воде, приподнимаясь на одном локте, а второй рукой — со всплесками воды скользя рукой по себе. Саске слишком опытный боец, чтобы не замечать боковым зрением то, что происходит совсем рядом. Особенно с его-то глазами! Ее рука надавливает все сильнее, очерчивая под водой круг за кругом, а она смущенно гнется, как будто замечает его присутствие. Сакура дышит громко и часто, не потому, что не стесняется, а потому, что ей просто не сдержать себя. И она ускоряется, стонет почти неслышно, а вода плещется сильнее, громче… Саске чувствует, что возбужден, и шумно выдыхает опять.  — Саске-кун больше никогда… Негромкий вскрик, а затем тихий, воющий стон.  — Саске-кун… Она повторяет его имя постоянно, мешая его со стонами и глубоким дыханием, и это, черт подери, так… возбуждающе. Саске еле приходит в себя, осознавая, насколько ему понравилось это слушать и находиться рядом. Чертыхается про себя и проваливает прочь из воспоминания. В реальности дышать оказалось еще сложнее, чем во влажном и спертом воздухе ванной. Саске так быстро, как только мог себе позволить, обулся, накинул плащ и вышел из дома, не попрощавшись ни с кем. Наверное, Наруто обидится, если еще не успел уснуть от опьянения. Потихоньку отпускало: сначала медленно, но потом постепенно набирая обороты. Сперва спало возбуждение, потом с щек сполз румянец, а лишь после перестали гореть уши. Что это вообще за чувство такое — «горят уши»? Что его порождает? Смущение? Стыд? Не смешите! Учиха аж усмехнулся уголком губ. Да чтобы он почувствовал такое? Ха-ха-ха. Саске направился прочь уверенными шагами, шелестя по ветру плащом. Ветер путался в складках одежды, блуждал по телу, по волосам, и Учиха кутался в накидку сильнее. К черту запланированную ночевку в Конохе, лучше уйти прямо сегодня! Чтобы не было этого дурацкого «неосознанного» в голове.  — Я думала, что ты уже ушел. Сакура медленно спускается по ступенькам, выходя из дома Наруто. Саске не совсем помнил, как вернулся сюда. Это воспоминание было смутным и слабым, не таким отчетливым, как у Сакуры. Их-то он запомнит надолго… Но это опять лишь память. Знает ли он ее после всего того, что увидел? Ведь он просто хотел удостовериться, что перед ним все еще тот человек, который в нем то самое «неосознанное» породил. Увиденное заставило его наконец проникнуться пониманием, откуда он так ей восхищен. Да, теперь он признавал это без стеснения и с абсолютной уверенностью — этой девушкой — хрупкой, но сильной — он восхищается, причем чуть ли не до болезненного фанатизма.  — Тебе понравилась вечеринка? Харуно уверенно игнорировала его молчание, смирившись с ним. Она чуть запнулась на последней ступеньке, негромко ойкнула, но Саске даже не дернулся, чтобы удержать ее. Она решила, что это ему к черту не сдалось. А он решил, что она разберется с этим сама. Она слишком сильна для того, чтобы он ей помогал. Она — самодостаточная. И это одна из лучших характеристик из тех, что Учиха мог ей дать. Но ведь не она ли сама говорила постоянно о том, как важна поддержка со стороны друзей, пусть даже тогда, когда им это и подавно не требуется?  — Я помогу. Саске шумно выдохнул, когда перенял из ее рук тяжеленный пакет с посудой и остатками еды. Сакура от благодарности улыбалась так нежно и блаженно, что он неосознанно засмотрелся на нее, скользя взглядом по ее аккуратному личику. Оно совсем не изменилось и было таким, каким он его помнил. Но знал ли он его? На этот раз ответ — уверенное «конечно». Саске знал, как кривились ее губы в улыбке, как от счастья блестели глаза, как презренно морщился носик, как напрягались брови, стоило Наруто опять что-то сделать не так…  — Я переехала, потому что отсюда ближе до работы, — заполняла тишину Сакура, шебурша юбкой и бесполезными словами. Он знал и про переезд еще из ее воспоминаний. А еще он знал то, о чем она упорно молчала — о том, какие ужасы преподнесло ей это непривычное одиночество. Саске был уверен, что она расскажет хотя бы о чем-то из того, что он успел увидеть. Но она молчала и улыбалась.  — Ты меня провожаешь? — наконец спросила Сакура, поборов нерешимость. Саске даже остановился, когда окончательно осознал, что решился на этот бессмысленный поступок. Ему не было стыдно, но он не понимал одного: зачем это? Сакура сильнейшая куноичи, поэтому ей не составит труда дать отпор кому угодно, загулявшему по ночной деревне. Он сам торопится к воротам, чтобы отбыть на миссию, но лишь тратит время, теребя в руке ее пакет. Она донесла бы сама.  — Как видишь, да.  — Спасибо тебе, Саске-кун. Она тоже знает, что справилась бы сама, но благодарит так уверенно, будто он спасает ей жизнь. И ему так нравится видеть ее счастливой! За многие годы их знакомства он узрел почти все эмоции на ее лице. Вот она плачет, глотая слезы и не успевая даже судорожно вдохнуть. А вот, яростно нахмурив брови, чертыхается на Наруто. Но это все… не то. Особенно по сравнению с этой нескрываемой лучистой улыбкой радости на ее лице. У него на языке крутится единственный вопрос: «зачем ты меня любишь?». Саске хочется его задать, но он осознает, что его высказывание вряд ли будет понято должным образом. Ведь его речь, определенно, покажется ей излишне холодной, что заставит Сакуру только напрячься и распрощаться с ним — ничего боле. Когда Учиха спрашивал себя — о, а делал это он в последнее время с потрясающе частой периодичностью — зачем она любит его, то ответ был всегда один: это ее выбор. Раньше это смешило: маленькая девочка, заприметив опору в самом сильном знакомом мальчике, приняла решение — с ним будет спокойно, как за каменной стеной. Но почему она от этого выбора не отказывается и по сей день, он понять не мог. Она же теперь сама сильная! Значительно реже его мучил другой вопрос, на который раньше ответ он найти не мог. Конечно, вопрос не был «почему я люблю ее?». Он спрашивал, «почему я ее… думаю о ней?». Иногда это был вопрос: «почему рядом с ней я не думаю о себе?». Или же «почему я не могу разобрать это странное чувство в груди… это «неосознанное». Еще реже он задавался вопросом «почему я вспоминаю перед сном, как она улыбается, а без этого не могу уснуть?». Зато теперь ответить он мог. Он не спрашивал «почему я люблю ее?», потому что это и был ответ.  — Я должен был пояснить, что значили мои действия, — выдает он решительно. Они почти у ее дома — Сакура даже махнула рукой, указывая путь. Но теперь они оба остановились, уставившись друг на друга. И Саске думает, что, на самом-то деле, он ничего не должен ей объяснять, но ему отчего-то очень хочется. Особенно после того воспоминания с Ино… Она же все поняла, но только сильнее могла запутаться, глядя на ситуацию сквозь призму видения подруги. Какая вообще к черту муха? «Черная такая… С крылышками», — зачем-то пояснил себе Учиха.  — Не было на тебе никакой мухи! — даже чуть повысил голос, ну что за глупость!  — П-прости? Стоп, он это вслух сказал? Озвучил кусок из ее собственных воспоминаний, в которых его присутствия и в помине быть не должно? Вот бы она не вспомнила! Ведь это, наверное, было давно. Да, определенно, она уже и думать забыла. Но ситуация тянула на дно, и всплывать надо было незамедлительно, а то и его утащит течением. Вместе с его раскрасневшимися мочками ушей и пакетом посуды.  — Итачи всегда щелкал мне пальцами по лбу, еще когда я был совсем ребенком, — выдал он в этот раз почти бесшумно. Они продолжили путь к дому и уже почти поравнялись с крыльцом. Снова это отягощающее молчание, и Саске знает, что Харуно, определенно, решит заполнить его какой-либо неуместностью. Учиха опустил пакет, цокая тарелками.  — Ты… Ты так редко говоришь о нем… — шепчет она.  — Я ни с кем о нем не говорю, Сакура. Она замолкает, смущенная тем, что нежелательно перебила, тогда как он про себя радуется, что она заметила, какой глубокий смысл он вложил в упоминание брата. Саске рад, что она поняла, насколько это сокровенно. Наруто, действительно, был чертовски прав — Сакура знает его, как облупленного.  — Этот щелчок… — Саске объясняет наглядно, вновь коснувшись пальцами ее лба, а потом запутавшись ими в ее волосах. — Это — символ чистой любви и привязанности к человеку, которого ты касаешься. Сакура негромко охает, отчего-то отступая назад, заставив Саске решить, что он сделал что-то не так. Все же, это была потрясающе глупая идея так поступить! Но у него не было сил себя ругать. Потому что это было опять то самое… «неосознанное». Только в этот раз не на миг. Оно никуда не исчезало.  — Зайдешь на чай, Саске-кун? В доме темно, но Сакура не включает свет, приглашая Саске пройти сразу на кухню. Она специально разувается неспешно, как будто побаиваясь его обогнать, а Учиха зачем-то добавляет, что «в этот раз разберется с обувью сам». Она смущенно шепчет «конечно» и определенно точно хочет добавить что-то еще, но не находит нужных фраз. На кухне весьма прохладно, и Сакура захлопывает распахнутое окно. Саске наблюдает за тем, как она дрожит — то ли от холода, то ли от его слов, то ли от его присутствия — и его самого коробят эти темнота и молчание. Ему кажется, что в них она хочет что-то спрятать, скрыть от него, что заставляет его автоматически напрячься.  — Я заплачу за платье, — заявляет он, чтобы хоть как-то расслабиться, но Сакура почему-то только мнется сильнее.  — Не стоит, я отстираю.  — Как скажешь.  — Мне включить свет?  — Как хочешь. Сакура дышит очень шумно. Она постоянно открывает и закрывает кухонные тумбы и настенные ящички, как будто что-то ищет, но упорно не может найти. Бренчит посуда, скрипят механизмы, разбивается стакан. Харуно до одури нервная — совсем не такая, как обычно: собранная, самоуверенная и спокойная. Возможно, ему тут не место. Вежливо ли будет просто уйти?  — Я купила такой вкусный чай, но не могу его найти, я…  — Я выпью и воды, Сакура.  — Точно! Вся радостная, она наконец разворачивается. Свет уличного фонаря, сочащийся через окно, теперь играет на ее обрадованном лице, и Саске ловит на своих губах собственную легкую улыбку. Но Сакура вмиг падает на колени перед небольшим холодильником, ныряет вглубь полок и начинает с шумом переставлять банки и тарелки, как будто в поисках чего-то. — У меня же всегда стоит в холодильнике томатная паста! Для лучших времен… Он усмехается. «Для лучших времен». Получается, его приход — это один из этих моментов. Ему нравится так думать. Но думать о том, что Сакура так взволнована, не нравится совсем. Возможно, она не была готова к тому, что он ей сказал. Он решил, что поторопился. «Лучшие времена» еще не настали, а то «неосознанное» еще не готово вылиться во что-то более вразумительное, чем приятно ноющая боль в груди. Он признает это с сожалением. С шумным выдохом делает шаг к двери.  — Да где же она… Быть того не может, чтобы ее не было! Я же покупала… Я же…  — Я пойду. Хотел до полуночи уйти из Конохи.  — Пожалуйста, подожди. Сакура вскакивает на ноги и глядит грустно, с явным разочарованием и нерешительностью в глазах. В ней что-то борется. Возможно, с ней самой. А возможно — с ее внутренней неуверенностью. Только вот в нем или в себе?  — Я очень хочу, чтобы ты остался. Слишком громко для пустоты в этой квартире. Настолько, что ее слова пульсируют в голове, как набат, а в груди опять это… Да что за черт…  — Я тоже. Сакура лишь улыбается, не силясь сделать шаг навстречу. Они довольно близко друг к другу, но у нее внутри — блок опять быть отвергнутой, а у него… А что у него? У него там, помимо «неосознанного», ничего и нет. И Саске жмет ее в своих объятиях, вдавливая в себя так сильно, что вот-вот ребра затрещат. А она трепещет под ним, как птичка — хрупкая, маленькая и беззащитная. Но он знает, что все эти эпитеты — не про нее. Он это именно знает. Не помнит, как было раньше. Теперь он знает ее.  — Конечно, я знала, что это не муха, — шепчет она поразительно тихо, как будто говорит сама с собой, — я всегда это знала. Она все сильнее плавится в крепком обхвате его единственной руки и клюет носом широкую грудь, вдыхая его запах, погружаясь в него и перемешивая со своим.  — Я люблю тебя, — она все тише, как будто секунда — и исчезнет вовсе.  — Какая же ты… Надоедливая. Он находит ее подбородок рукой, поднимает вверх и опускает голову, приникая к ее губам своими. У нее они — очень жаркие и сухие, и его этот контраст с его — холодными — поражает и отрезвляет. Подумать только: столько лет прошло с тех пор, когда она призналась ему в своих чувствах впервые! А полноценно — без страха, без сомнений и без оглядок назад — он смог ответить лишь сейчас. В по-настоящему «лучшие времена». Он двигается медленно и неспешно, скользя по ее губам, но не раскрывая их, будто боится спугнуть, потревожить. И она — у него в груди все переворачивается — отвечает. Пускай, неуверенно и несколько неумело, но так сладко, что у него аж ресницы задрожали на прикрытых веках. В холоде этой кухни ему только и хочется прятать ее в своем тепле, отдавать ей его всецело, чтобы она не дрожала. А тепло это физическое или душевное, ее дрожь — физическая или душевная — какая к черту разница, когда это так дурманит? Раньше Саске никогда не думал о женщинах, потому что забот и без того было море. А девушек вокруг — того больше. Взять того же Суйгецу с его потрясающем рвением к посещению различного рода борделей. Он всегда таскал Учиху с собой, рассказывая, как ему понравится та или иная дама. А Саске знал, что не понравится, отчего всегда ждал на неуютных диванчиках у входа. Его друг обожал тыкать его носом в то, что тот девственник. Нет, Саске это никак не задевало, потому что ему до того просто не было дела. Ведь забот и без того было море! Была Карин. Такая же надоедливая, как Сакура, но при этом — совсем другая. И если охарактеризовать действия Харуно проявлением заботы Саске смог лишь недавно, то понять, какая была Карин, он смог давно. Она была назойливой. И уж лучше любимицы Суйгецу из борделей, чем она, повисшая на нем, как липучка. Он думал так: сначала и всегда была Сакура — девушка сильная, но перед ним такая слабачка. И его это бесило. А сейчас он понимает, что был ей так нужен не потому, что у него красивые черты лица, томный голос и высокий рост, но потому, что ей — и без того сильной во всех смыслах этого слова — нужен был человек, с которым она может быть слабой и с которым этой слабости она стесняться не будет. Со вторым пунктом раньше возникали проблемы, но теперь они рассеялись в прах. Теперь он понял, что именно эта ее слабость рядом с ним — это то, из-за чего он так тянется к ней. Ему нравилось чувствовать, что он особенный для нее. Ему нравилось, что он может принять ее. Она что-то пытается прошептать прямиком среди поцелуя, но ему так не хочется отрываться от ее губ, что он углубляется, становясь настойчивее. Саске чуть покусывает ее нижнюю губу, скользит по ней языком и проникает внутрь, чуть не режась кромкой ее сжатых зубов. Она дергается, чувствуя его теплый язык у себя во рту, и хочет переплести его со своим, но все не может совладать с темпом и от этого еще больше мнется и смущается. Фонарь за окном мигает, и Учиха замечает искажение света за прикрытыми веками. Открывает на секунду глаза и понимает, что его собственная рука скользнула с ее талии под ягодицы, отчего она так неуверенно упирает кулачки в его грудь. Он сделал это автоматически, скользнув по изгибам ее тела, как по маслу, но она так смущена. Прямиком, как и в том воспоминании из ванной. Боже, как она гнулась, как она стонала, как она шептала его имя, но все это… не под ним. Саске чертыхается и делает полушаг назад, когда понимает, что успел возбудиться. Чувствует себя отвратительно, когда ему кажется, что он испортил такой сокровенный момент своей же опошленностью. Но как такое можно пропустить мимо ушей, когда оно так туманит разум?  — Я делаю что-то не так?.. — шепчет Сакура, абсолютно отрезвляя тем самым Саске. Саске отрешенно мотает головой, а потом ощущает, как Сакура приближается опять — резким рывком преодолевая все расстояние между ними. Она целует в этот раз более жадно и страстно. И ее вполне себе можно понять, ведь она наконец дорвалась до того, о чем мечтала все эти годы, о чем стонала в ванной, о чем думала перед сном. Его губы, ранее такие далекие и желанные, теперь совсем близко, причем настолько, что она даже может их касаться. Все это происходит так резко и спонтанно, что их фигуры еле стоят на месте, постоянно движимые потерей равновесия. Сакура жмет одну руку к его груди, а второй зарывается в волосы, тогда как его — покоится на ее талии, побаиваясь инстинктивно скользнуть вниз опять. Харуно делает полушаг назад и упирается спиной в высокую кухонную тумбу, негромко охнув при этом, и Саске подсаживает ее на холодную поверхность, что позволяет их губам наконец поравняться. И она опять жмется к нему, отдавая себя всю, обхватывает ногами его бедра, бесстыдно задирая платье. Он по наитию приближается ближе, почти всецело упираясь в нее грудью и стараясь не думать, как ему нравится то, каким образом поднялась ее юбка. Сакура резким движением прижимает его к себе сильнее, в этот раз касаясь его нижнего пресса и паха. И его так дурманит это чувство, когда он осознает, что между ними так мало одежды — его штаны и ее трусики под задравшимся платьем. Саске смущенно выдыхает, чувствуя, что совсем возбудился от этих фрикций и теперь трется об нее затвердевшей плотью. Он опять старается отступить, но крепкая хватка ее сцепленных лодыжек не отпускает, и ему приходится упереть руку в столешницу, потому что даже стоять становится сложно.  — Мы торопимся, — констатирует Саске, пытаясь в полутьме разглядеть ее лицо. Она вся взбудораженная: щеки горят, губы распухли, а глаза блестят. Такая… красивая. Саске усмехается, представляя, что он, наверное, выглядит не лучше. Представлять себя таким было для Учихи в новинку. Как и это ноющее чувство в паху, и приятное головокружение, и дрожь от разгоряченного дыхания Сакуры.  — Я подумала… До этого мы всегда тянули… Саске понимает, о чем она говорит. Определенно, она имеет в виду и запоздавший поцелуй, и его задержавшееся признание того, как ему она дорога. Даже знакомиться с ней ему пришлось заново, ведь за годы путешествий он совсем потерял осознание, какая она сейчас. Они мирились с тем, что тянут, но теперь, осознавая, как много времени упущено, лишь жалели. Причем, оба.  — Может, нам следует хоть в чем-то поторопиться? — она все еще запыхавшаяся и красная от своих же слов.  — Я не думаю, что это хорошая идея, — подытоживает он. Он отводит глаза и старается нормализовать дыхание, но Сакура рушит все к чертям:  — Я хочу тебя.  — Повтори?.. — голос срывается на хрип от нахлынувших изумления и возбуждения.  — Я хочу тебя, Саске-кун. И он больше не силится сдерживать себя опять, когда вновь прижимается к ней максимально близко и сильно. Ему кажется, что он может даже раздавить ее в этом сладостно страстном порыве, но она сама не двигается назад и лишь крепче обхватывает его ногами, руками, льнет грудью, чуть не царапая его торс горошинами возбужденных сосков. И это сводит с ума. Саске наконец понимает, как она стремительна в этом своем желании принадлежать ему полностью, что только подзадоривает его разум. Он понимает, что тоже хочет ее, причем так сильно, что она может это чувствовать. И он не стыдится больше обнажать рваное дыхание, жесткие движения губ, возбужденный член, трущийся о внутреннюю сторону ее бедра. Он не думает больше о том, чтобы поскорее покинуть деревню. Теперь он лишь оттягивает этот момент, стараясь наслаждаться данностью и всецело окунуться в рвущие грудь чувства.  — Ты еще не… — спрашивает он невнятно — еле разберешь слова.  — Еще не… — также нелепо бормочет она, путая ответ с его дыханием.  — Я тоже… — отвечает он, чуть усмехаясь. Она охает то ли от удивления, то ли от удовольствия получить его тело первой. А он никогда никого другого на этом месте не видел, потому что раньше он просто-напросто не чувствовал того, что раздирает его сейчас. Когда они перемещаются в спальню, он сразу же наваливается на нее всем телом, даже не упираясь на локоть. И он очень боится сплоховать. Во-первых, он и без того до предела возбужден, а резинка штанов неприятно мнет возбужденный член. Во-вторых, он разочаровывается отсутствием опыта — и у нее, и у него самого. Он не боится дурно проявить себя в постели, потому что понимает, что даже по наитию сможет сориентироваться в этом не столь близко знакомом ему деле. Ведь ему приходилось и читать «Ича-Ича», и выслушивать подробные рассказы Суйгецу о его похождениях… Но он так боялся сделать больно! Особенно в этой кровати, простыни которой, верно, все еще помнят, как она просыпалась в болезненной истерике, агонии и страхе. Зачем-то ему вспомнился диалог Карин и Суйгецу о том, больно ли девушке в первый раз. Парень тогда утверждал, что боли и крови не избежать, как ни старайся. А Узумаки отчитывала его, заявляя, что с таким, как он, ни одна девушка не возбудится настолько, чтобы почувствовать приятное. И она постоянно твердила о том, что прелюдии и должная ласка могут сократить боль до минимума. Но так ли это просто, как представляется? Саске потянул молнию на ее платье и приспустил его до бедер, позволяя обнажиться груди. На ней не было лифчика, и ее тело казалось ему ангельски красивым в этой своей невинности. Кожа мраморная, матовая, с немногочисленными едва различимыми полосками шрамов еще со времен войны. И грудь, боже, у нее такая красивая грудь! Небольшая, но очень упругая, с аккуратными горошинами сосков. Саске моментально припал к ней губами, очерчивая языком ореол одного соска, наслаждаясь тем, какая там кожа мягкая и бархатная. Его язык — шершавый, и сосок от этого плавится у него на губах, когда он вылизывает его, прикусывает и вбирает в рот. Он чувствует, как она гнется дугой под его телом, но сам чувствует даже большее наваждение от ее запаха, от тепла кожи ее груди, от ее рваных стонов. Он переходит ко второму соску, скручивая пальцами первый, и она стонет все громче, прижимаясь все сильнее и ближе. Ему так хочется целовать ее всю. У него губ не хватает, чтобы успевать коснуться языком и ключиц, и шеи, и губ. От отсутствия опыта и жара желания он оставляет нежеланные засосы, но она прогибается лишь сильнее, когда кожа чуть багровеет. И Саске опять целует ее в губы, оставляя мелкие страстные поцелуи в уголках, скользя внутрь языком и чуть не рыча от того, как она наконец смогла поймать темп и переплести свой язык с его. Он лишь успевает охнуть, когда чувствует, как ее рука несмело пробирается под резинку штанов и касается возбужденного члена. Она, определенно, вновь слишком торопится. Саске одергивает ее руку и резко стягивает с себя рубашку. Водружает ее ладошку на свою крепкую грудь — пусть лучше гладит его тело, а то он и без того вот-вот кончит. Учиха стягивает ее платье целиком, помогая и рукой, и зубами, сопровождая процесс чуть ли не животным рыком. Сакура до последнего смущена и даже старается удержать кромку платья, но сразу же ослабляет хватку, когда он опускается губами на ее живот, оставляя на нем горячие и влажные поцелуи. Он целует ребра, чуть прикусывая нежную кожу под ними, отчего она начинает бормотать его имя, путая его со стонами. Прямо как тогда в ванной. Это заводит до предела. Когда он стаскивает с себя штаны, Сакура неуверенно ойкает, замечая, как топорщится член под темной тканью трусов. И он видит, как с ее лица спадает то желание вновь касаться его там. Кажется, она даже немного побаивается. Но Саске старается заглушить в ней ее осторожность, целуя ее губы, а единственной рукой пробираясь под тонкую ткань трусиков. Ему пришлось лечь на бок, когда он занял руку, потому что больше не мог держать свое тело, не придавливая собой ее. Сакура уже такая влажная, что у него дыхание спирает от одной мысли, что он так ее возбудил. Его пальцы скользят по влажным складкам, заставляя Сакуру дышать еще громче, чем раньше. И она льнет ближе, чтобы сильнее чувствовать его шершавые пальцы всем своим существом. Она негромко вскрикивает, когда указательный палец проникает внутрь, и сразу жмется сильнее, стискивая ноги вместе.  — Прости… Прости… — он целует ее в губы, прижимая к себе и зарываясь лицом в ее взмокшие локоны. — Я больше не сделаю тебе больно… Больше… Никогда…  — В любом случае, будет больно… — поясняет она. — Я не боюсь, просто… Не сдерживай себя…  — Не будет… — целует в этот раз бережно — в щеку. — Я не причиню тебе боль… И она верит ему, расслабляется, зачем-то шепотом его благодаря, и снова раздвигает ноги, но в этот раз более несмело. Саске опять спускает пальцы на ее клитор, не доходя до влагалища, и стимулирует его нежно, скользя полукругами и слабо сминая. Он давит большим пальцем, замечая, что это нравится ей того больше — стоны сразу более рваные и откровенные. В этот раз палец он вводит осторожнее, считая миллиметр за миллиметром и внимательно наблюдая за выражением ее лица и дыханием. Останавливается и вновь припадает большим пальцем к клитору, когда она ойкает или слишком шумно выдыхает. Он излишне сосредоточен и осторожен, и даже Сакура замечает это, хотя самая вся изведенная настолько, что ей даже глаза открыть сложно. Она блаженно выдыхает, когда Саске опять нахмуривает брови, прослеживая очередное движение, и вновь выстанывает его имя. Ее рука опять скользит к резинке его трусов, ведь она не понимает, как трудно ему сдержаться и без этого. Она ведь лежит перед ним совсем нагая, разве что трусики зацепились у щиколотки, и ее грудь вздымается так высоко от рваного дыхания, а по ребрам и шее ползут небольшие синяки засосов. Сакура обхватывает его член у основания, чувствуя, как на щеках проступил румянец. Ей даже кажется, что в ней нет места, чтобы вместить его целиком. Она скользит рукой вниз-вверх, двигаясь скорее по наитию, чем из собственных соображений, а второй ладонью стаскивая его трусы к коленям. Ей отчего-то так страшно опустить взгляд вниз — он видит это по ее смущенному выражению лица и зажмуренным глазам.  — К-красивый. Очень неуместно, но еще больше — возбуждающе. Он усмехается и тут же громко охает, чувствуя, как близок к разрядке. И остановиться у него нет сил, когда он бормочет ей невнятное «быстрее», а через секунд десять кончает ей прямо в руку, при этом даже слишком громко зарычав ей в шею.  — Ты тоже… Слишком красивая. Сакура засмеялась и откинулась на подушку, размазывая сперму по простыне. А Саске… — Нет, пожалуйста… Ты что делаешь? — она даже приподняла его голову за подбородок чистой рукой, когда заметила, что он целует уже не ее ребра, но низ живота.  — Расслабься, — шепчет он. Он знает, что Сакура хочет возразить, но она успевает лишь застонать, когда он проводит по клитору языком. Его прикосновения такие шершавые и резкие, что ей приходится раскинуть ноги бесстыдно широко и прогнуться в спине, чтобы почувствовать его ближе. И Саске так доволен тем, что она прислушалась к его совету. Хотя, сказать по правде, опыта в подобных техниках у него не было, но он вложил все силы в то, чтобы максимально повторить те движения, которые до этого вытворял рукой. Саске вытащил палец и обошел языком влагалище, чувствуя, как ее мышцы сокращаются от его касаний. Палец, кстати, мог спокойно войти уже целиком без боли и он даже облизнул его, не удержавшись. Скользнул носом по клитору и опять припал губами, то посасывая, но вбирая в рот, изредка отвлекаясь на поцелуи низа живота или внутренней стороны бедра. На этот раз постепенно ввел уже два пальца, замечая, что Сакура даже не скривилась от боли, а наоборот — выдохнула расслабленно. Он ускорил движения, стараясь не отвлекаться на то, как она извивается под ним. Была бы вторая рука — придержал бы ее колени, так трясущиеся от возбуждения.  — Саске-кун… Она бормочет его имя и вскрикивает, а он чувствует, как она сокращается там, где он все еще лижет языком. И она такая сладкая, такая… потрясающая. Саске видит, что она даже не успела прийти в себя после оргазма, когда он вытаскивает оба пальца и, несколько раз дернув вниз-вверх по собственному члену, возвращая его обратно в возбужденное состояние, примыкает головкой к ее лону. Она шепчет неразборчивое «ближе», бесстыдно расставив ноги еще шире, но он все еще боится того, что это будет больно. Саске мажет головкой по клитору, смачивая ее смазкой и приникает опять, в этот раз скользнув внутрь на сантиметр. Она даже не напряглась, когда уже вся головка была внутри. Учиха, оставляя на ее шее короткие поцелуи, удостоверился, не больно ли ей, но она лишь подалась вперед, впуская его еще на пару сантиметров вглубь. Вышло слишком резко, и она невольно выдохнула, остановившись в этом толчке.  — Я подожду немного, — шепчет он и опять целует ее шею и губы — рвано и часто. Она опять почти неслышимо благодарит, сама потягиваясь к нему за очередным поцелуем в губы. Саске сложно выбрать позу, удобную для его единственной руки. Пока Сакура привыкает к новым ощущениям, он чуть приподнимает ее за бедра, сам медленно привставая на колени. Сакура плавится от близости с ним и подается послушно, упираясь собственными лопатками в подушку и чувствуя, как он скользит рукой под спину, целиком удерживая ее бедра на весу. Она открывает глаза только тогда, когда он почти беззвучно зовет ее, взглядом указывая переместить ее руку к низу живота.  — Я боюсь, что сейчас именно тот момент, когда одной рукой я не управлюсь, — усмехается он, но она в ответ лишь серьезнеет, смущенная и сосредоточенная. Саске шумно вздыхает, когда ему приходится одним резким движением самостоятельно дернуть ее ладонь, позволяя ее пальчикам коснуться клитора. Сначала она мнется и хочет руку дернуть, но тогда, когда он с рваным хрипом стонет, скользнув еще глубже, она наконец очерчивает клитор своими пальцами. Его движения — очень плавные и неспешные: он не входит целиком, но с каждым разом скользит все глубже, когда чувствует, что ее тело приспосабливается принимать его внутри себя. Он видит, что ей не больно: по крайней мере, все ее вздохи лишь от возбуждения. Он не считал время, но вот уже смог толкнуться в нее целиком, а она от этого лишь дернулась, ускорив движения пальцев по клитору. Эти ее взаимодействия возбуждали его даже больше, чем равномерные толчки. То, как она постоянно не совладала с дыханием, отчего мяла клитор так возбуждающе. Это, действительно, походило даже на искусство. Внутри же она была такой горячей и узкой, что Саске иногда даже казалось, что они на самом деле одно целое — тогда, когда стенки влагалища обхватывают его член. Она такая тугая… Черт. Он почувствовал, что близок к оргазму. В этот раз опять слишком рано, хотя ему казалось, что прошла вечность, пока ее тело привыкало к его толчкам.  — Ты сможешь кончить? — прошептал он, на мгновение замедлив движения. Она растерянно кивает, только убыстряя свои движения по клитору, а он ускоряется, когда замечается, что она дугой выгибается от подступившего оргазма. Стенки влагалища множественно сократились, обхватив его член еще туже, чем раньше, и он толкнулся несколько раз даже слишком резко. По ушам бьет поток несдержанных звуков: его рваные вздохи, ее мычание, влажные шлепки плоти и плоть. Он, не сдерживаясь, простонал ее имя даже слишком пошло, а перед глазами все поплыло — сначала почернело, а потом залилось всеми цветами радуги. Он в последний момент успел выйти из нее, но не успел подставить руку, отчего кончил ей на живот. Сперма под наклоном ее тела стекла к груди, обернула полукругом и остановилась в яремной впадинке. Сакура смущенно скорчилась и тяжело выдохнула, когда Саске опустил ее бедра обратно на кровать. Саске видел, как она расплылась в благодарной улыбке, когда он принялся аккуратно вытирать ее кожу салфетками с прикроватной тумбочки. Он даже почти бесшумно извинился, скорее для себя, чем для нее.  — Ты все равно уйдешь? — спросила она наконец, когда парень улегся рядом, закончив. Он знал, что она готова к любому ответу. А, судя по тому, как хорошо и близко он ей знаком — не после сегодняшнего дня, а в общем и целом — осознавал, к какому высказыванию она морально себя готовит. «А что-то изменилось?» — вот что он должен был ответить. Но ему отчего-то больше не хотелось дерзить. И не хотелось молчать, заставляя ее изнывать в ожидании вынесения вердикта.  — Мне придется. Она шумно выдыхает, но без доли разочарования, ведь это всяко лучше, чем могло бы быть.  — А я не могу… С тобой…  — Не сейчас. В этот раз это все-таки разочарование. Теперь не только ее, но и его.  — Эта миссия слишком опасная, чтобы я брал тебя с собой…  — Я не буду обузой, — обещает она уверенно, привставая на локтях, чтобы наконец посмотреть на него. Убедительно, без страха и даже не стесняясь их наготы.  — Ты давно не обуза, Сакура. Ни для меня, ни для кого-либо еще… Как он там говорил? Самодостаточная? Да, именно так. Жаль, она сама осознает это не до конца.  — Я не хочу подвергать тебя опасности, — констатирует он четко, без сомнений.  — Я не…  — Будет очень глупо потерять тебя тогда, когда я только узнал тебя.  — Это все… Чтобы узнать? — смущенно удивляется она.  — Нет, я…  — Я не понимаю…  — Да… Это сложно. Я только сегодня смог понять, что я чувствую. Понять окончательно… Ты-то разобралась с этим очень давно. Ты всегда была очень умной. Сакура сначала заворачивает в одеяло Саске, а потом ныряет под него сама. Льнет к его груди, прижимается очень сильно и даже чуть посмеивается, когда крепкая рука Саске накрывает ее спину, сползая на талию.  — Я люблю тебя, — так хладнокровно, как будто он просто здоровается. Теперь она смеется громче, и Учиха чувствует, как на его грудь — между шрамом и соском — падает маленькая слеза. Он сначала решил, что это пот, но осознает, что она плачет, когда она хлюпает носом. Он роется носом в ее макушку, путаясь в волосах. Да, пожалуй, он признает это: ему не хочется уходить.  — Я вернусь через месяц. И предлагаю тебе пойти со мной в следующий раз. Он понимает, что почти все его слова — лишь обещания. Но теперь он уверен, что и на деле будет так. Теперь он не предполагает, а предлагает.  — Я люблю тебя. Саске дожидается, пока она уснет. Проходит, по меньшей мере, часа два после того, как она перестает плакать, бормотать ему какую-то поразительно милую несуразицу и смеяться. Он одевается очень медленно, потому что наконец понимает слова, брошенные Наруто когда-то очень давно. «Наступит день, когда ты не захочешь уходить, Саске… Я верю в это, даттебайо! И тогда… Тогда настанут лучшие времена…» Опять эти «лучшие времена» — те самые, когда тебя встречает радостный лучший друг, родная деревня… И томатная паста в холодильнике Сакуры, конечно же. Скрипит пол, когда Саске уже почти у порога.  — Не было там никакой мухи… — бормочет она во сне, — конечно, не было. Я всегда это знала.