три правила для встречающихся с близнецами

Слова Камски отдаются у него в голове барабанной дробью и звуком выстрела (пусть звуковые системы его полностью исправны): «Андроида». Камски предлагал Гэвину андроида. Домохозяйку — ту, у которой в голове тысяча и один рецепт ужина в голове, а не вычитанные из интернета статьи о том, как не сжечь кухню в попытке приготовить яичницу. С внешностью Клои — хрупкой девочки-эдельвейса, способной даже в таком уроде, каким иногда бывает Рид, пробудить нежную привязанность. Камски предлагал Риду то, от чего никто не стал бы отказываться. А Рид послал его куда подальше. Он встает с кресла исключительно с этой мыслью — с мыслью о том, что Гэвин _отказался_. Он находит Гэвина на кухне, зарывшимся в холодильник с головой. На тумбочке рядом с ним уже стоят две банки с пивом. — Ты не видел банку с газировкой? — Рид выпрямляется, заслышав его шаги, и кивает на холодильник. — Я же помню, что брал одну. — Ты выпил ее по дороге домой. — Ай, блять, — Гэвин раздраженно захлопывает дверцу. — Так и знал. Ну хоть колбасы перехватил. Гэвин уже подходит к раковине, чтобы помыть руки, когда он прислоняется бедром к посудомоечной машине и говорит: — Ты отказался. — Чего? Гэвин даже оборачивается, едва открыв кран. — Камски предлагал тебе андроида, — терпеливо повторяет он. — И ты отказался. Почему? Гэвин мрачнеет на секунду, а потом с тихим хмыком пожимает плечами, возвращаясь к мытью рук: — У меня есть причины. Он преодолевает расстояние между ними в два широких шага. Гэвин вздрагивает, когда он обнимает его поперек груди. — Ты отказался, — шепчет он, лбом утыкаясь в покатое плечо. — Ты мог согласиться и выгнать меня к чертям собачьим в участок, стоять в ряду с теми, кого еще совсем недавно эксплуатировали как стиральные машины, — он неосознанно сжимает пальцами рукава футболки вместе с напрягшимися мышцами на руках Гэвина. — Ты мог, но ты не стал. Ты меня не заменил. Ты меня оставил. — Конечно, я, блять, тебя оставил, — Гэвин смеется, но голос его заметно отдает хрипотцой. — Какой еще андроид в этом сраном городе станет любить моего кота и будить меня, брызгая в меня из пульверизатора ледяной водой? Ему кажется, что гэвиновы ребра скрипят от натуги, когда он обнимает его еще сильнее, притискиваясь так близко, как только получится. Гэвин растерянно кхекает, продолжая мыть руки: — Задушишь, блять. — Ты отказался, — снова повторяет он — так, словно от этих слов зависит его жизнь. — Да что ты заладил, тостер ты говорящий: отказался, отказался. Мне пойти и сказать этому уроду, что я согласен, чтобы ты успокоился? Он без предупреждения кусает гэвиново плечо — тот вздрагивает, и они оба знают, что от боли в этой дрожи только половина. — Только попробуй, мешок с дерьмом, — говорит он тихо. — Я пущу этой кукле пулю в лоб прямо на пороге, а потом сделаю так, что тебе еще месяц страшно будет рот открыть. Гэвин смеется — и откидывает голову ему на плечо, выключая кран. — Спасибо, — неожиданно говорит он, и Гэвин даже поворачивает голову, чтобы одарить его недоуменным взглядом. — Ты все еще последний ублюдок, но спасибо. Гэвин фыркает: — Ты мне сейчас Америку не открыл, жестянка. Но не за что. Теперь, может, пустишь? Он отрицательно мотает головой и сжимает гэвиновы ребра только крепче. — Дай мне пару минут. — Ты ночью не наобнимался? — Мне нужно сейчас, — говорит он, носом зарываясь во все еще немного влажные волосы на затылке. — Считай это моей просьбой. Я не так уж и часто тебя о чем-то прошу. — Хватку ослабь, — хмыкает Рид, разжимая его руки и поворачиваясь к нему лицом. — И иди сюда, истукан пластиковый. Он мысленно отсчитывает ровно две минуты на поцелуй — и зарывается пальцами в чужие волосы, притискивая Гэвина ближе к кухонному гарнитуру, в удовольствии прикрывая глаза и кусая чужие губы. Стоит ему отступить на шаг, Гэвин тянется к пиву: открывает и делает один долгий глоток под его недовольным взглядом. Впрочем, он, инстинктивно высчитавший чужой пульс и умудрившийся поймать шумный выдох, Гэвина совсем не осуждает — наверное, будь он человеком, вынужденным откладывать запланированный, в общем-то, секс из-за собственного брата, ему бы тоже требовалось что-то слабоалкогольное и прохладное, чтобы успокоиться. — Пошли, — Гэвин подхватывает вторую банку и проходит мимо него, легко толкнув бедром. — Напомни потом покормить эту скотину. — Сам сначала поешь, скотина. Гэвин фыркает — и выходит из кухни. Он, немного подумав, достает из шкафа кошачий корм и оставляет его на столе, чтобы потом покормить кота самостоятельно — и выходит следом с надеждой на то, что их многоуважаемые родные и не очень братья догадаются свалить до девяти вечера.