Знаю путь я, юный падаван

Бакугоу редко заходит в класс до звонка — нечего там делать. Это всякие любители делиться впечатлениями от одинаковых тренировок и скучных аниме предпочитают прийти пораньше, чтобы караулить каждого, кто согласен выслушивать вопли об их жалких успехах. Бакугоу не согласен. К тому же с утра он обыкновенно пребывает в странной нирване: Катсуки относится к тому типу людей, которых называют жаворонками, и ему легко дается утренний подъем, а настроение в семь утра обыкновенно находится на отметке «выше среднего» — не хватало ему еще, чтобы об этом кто-нибудь пронюхал. А пронюхать могут. Например тогда, когда Киришима не схватит причитающихся ему пиздюлей — кто-нибудь обязательно решит, что Бакугоу сдулся. Или Ашидо, приставшая с очередным дурным вопросом, не получит в ответ злобную ремарку, способную кого угодно вогнать в слезы (ну, разве что не Мину — Бакугоу пробовал, не помогло). Поэтому по утрам во избежании таких вот недоразумений Катсуки держится на расстоянии от одноклассников и заходит в класс ровно за секунду до того, как туда вплывет учитель Аизава в сопровождении своего традиционного спального мешка — у этого-то точно с утром не самые добрые отношения. 

И, как водится с самого начала этого года, у раздвижных дверей Бакугоу привычно наталкивается на жмущуюся к стене первогодку с факультета поддержки, щуплую дылду с волосами цвета переспелой сливы — еще одного персонажа, с которым Бакугоу не намерен вступать в диалог. Девица стабильно стоит у их классного кабинета с 8.55 до 9.00, словно караулит, пока все семпаи зайдут. Катсуки нет никакого дела, внимание он обращает просто потому, что примечает все странное в силу уже почти профессиональной привычки, и за те три месяца с начала ученного года, в течение которых он натыкается на младшеклассницу, у него ни разу не возникает желания поинтересоваться, чего, собственно, она забыла у класса 2-А. В конце концов, тут постоянно кто-то ошивается, карауля то Тодороки, то Яойорозу, то Ашидо; однажды Бакугоу наткнулся даже на чокнутую изобретательницу, с самой блаженной улыбкой попросившую его позвать для нее Мидорию — всяких идиотов полно. Эта же выглядит как кто-то из экстатичных фанаток Тодороки, и Бакугоу не связывается, даже если малую его часть незнание раздражает. Пару раз из-за поручений Аизавы он опаздывает к началу урока, приходит после звонка — тогда девицы, привычно прилипшей к стене, на месте нет, и Катсуки думает, что, возможно, она просто докладывает время прибытия учеников 2-А директору или надзирателям. В этой беспорядочной школе любой вид маразма может случиться в самый неожиданный момент. 

 Задерживаться на перемену в кабинете Бакугоу тоже не особо любит. Не по той причине, впрочем, что кто-то пытается вступить в диалог, — самоубийц ко второму году заметно поубавилось, хотя некоторые настаивают, что это просто Катсуки перестал слишком остро реагировать на каждое обращение, — а потому лишь, что учитель Аизава редко на какой перемене оставляет детей одних. Обыкновенно он просто заворачивается в свой мешок и сопит где-нибудь в углу, совершенно не обращая внимания на веселый и безмозглый гвалт. Разве что во время обеда выбирается в столовую. А Бакугоу тем временем всем своим существом пытается подготовиться к очередной выходке сенсея: сейчас он проснется, приоткроет один глаз и опять пошлет его за каким-нибудь аленьким цветочком — в последнее время воспитательный процесс Аизавы в отношении Бакугоу совершенно невыносим. Профессиональный герой не просто воспитывает из него достойного члена общества, но делает это так навязчиво и упорно, что к концу дня, бывает, у Катсуки звездочки перед глазами пляшут. И ведь не возразить ничего — Бакугоу же всегда орет, что будущий №1 должен справляться с любыми трудностями, а он слишком уж явно претендует на эту должность. В определенный момент у него даже возникает ощущение, что план хитреца Аизавы на то и рассчитан: уматывать студента до тех пор, пока он не сдастся и не признает вслух, что с него хватит. Но Бакугоу это Бакугоу, упрямство и гордыня сливаются в нем в клубок слабоумия, и если он видит цель, то не видит преград. Поэтому и реагирует в обычной для себя манере: сжимает зубы, выплевывает какую-то грубость и делает все, что скажут, какой бы абсурдной ебанистикой ни задался Аизава на этот раз. 

 И все же лишний раз на глаза учителя он старается не попадаться: береженного Бог бережет, как говорится, и под конец третьего учебного месяца Катсуки склонен с этой мудростью согласиться. Фортуна, увы, не на его стороне. 

— Бакугоу, задержись, есть разговор, — слышит он реплику сенсея в спину, настигшую его в самых дверях. Перед тем, как обернуться, юноша успевает заметить высоченную первогодку; она стоит у стены, как приклеенная, и традиционно караулит окончание уроков — ни к кому не пристает, никто ее особо не замечает, ведь все привыкли. Особого дискомфорта она не доставляет, так что ребята даже не пытаются отвоевать территорию. 
— Сучий потрох. И как ему не надоест? — ворчит себе под нос Катсуки и недобро хмыкает в сторону вылупившейся девицы, совершенно ничего не имея в виду — глаза у нее делаются круглыми, зрачки опасно расширяются. Катсуки недоволен только Аизавой, но всегда приятно получить подтверждение, что ты по-прежнему ужасающий. Перед тем, как закрыть за собой дверь кабинета, Бакугоу слышит тяжкий вздох и мечтательное «счастливый!», угодившее прямо в затылок. 

 Нет, ну мир действительно полон идиотов!

***

На следующее утро от скоростного забега по городу и тренировок с Деку до глубокой ночи все мышцы в его теле болят так, что Катсуки предпочитает лишний раз не шевелить даже головой: он тренируется с детства, а чертов Деку все еще способен заставить его выйти за пределы. Дурацкие задания сенсея только добавляют неудобств. Даже ранняя пора не спасает — Бакугоу злой как черт и преисполнен идеей праведной мести. Может, поэтому именно сегодня он решает загнать первогодку в угол, чтобы злость сорвать на ком-нибудь, а вовсе не из-за родившегося в его голове зловещего плана.

 Девица пищит, пытается его обогнуть, но его наступление все равно задает темп всему действу: в три шага, не доставая руки из карманов, Бакугоу загоняет ее в тупик, и даже при условии, что она одного с ним роста, трепыхаться бесполезно. 

 — Чего ты здесь вечно торчишь? — рычит Бакугоу, хотя в его планы совсем не входит доводить ее до обморочного состояния. А это вот-вот произойдет, если он не сбавит обороты: младшеклассница смотрит на него затравлено и ныряет то влево, то в право в попытках найти свободную зону. Когда классная дверь кабинета 2-А захлопывается и по всей академии разносится звук звонка, ее метания прекращаются. Она выпрямляется в полный рост (Бакугоу немножко нервирует, что кохай, да еще и девчонка, с ним на равных), и глаза ее почему-то увлажняются. — Ну вот, пропустила, — печально, словно родственника хоронит, произносит девица и прячет лицо в ладонях. Бакугоу догадывается, что она собирается реветь, но совершенно этого не ожидает; он был согласен сам довести ее до слез, но она же ревет, совершенно игнорируя его присутствие! 

 — Выть заканчивай, — рявкает Катсуки, неприятно морщась. Как ни странно, девица реагирует, вскидывает голову и, отчаянно шмыгая носом, фокусирует на нем расплывающийся от слез взгляд. Бакугоу даже удивлен, что она такая послушная. Может, не все с этими младшеклассниками потеряно. — Ты ведь за Аизавой охотишься? — проницательно, даже слишком для такого бесчувственного сухаря, замечает он, уже зная ее ответ и заранее предвкушая собственное избавление. При упоминании героя девичьи щеки делаются пунцовыми, и она поспешно отворачивается от собеседника. — Так и думал, — подытоживает Бакугоу. 

— Я ведь тихонько, — протестует девочка в оскорбленных чувствах. Она, конечно, сама напрашивалась, чтобы кто-то узнал ее тайну, но грубого разоблачения явно не ожидала. Катсуки хорошо видит, что ей не особо есть дело до разоблачения, она недовольна только тем, что ей помешали увидеться с предметом любви — может статься, младшеклассница вовсе не из робкого десятка. Катсуки это только на руку. 
 — Очень зря, что тихонько, — говорит он покровительственно. В его задачу не входит пугать бедняжку, так он ничего не добьется. Как говорит сам сенсей: «Если хочешь изменить результат в битве с выигрывающим соперником, начни с собственного подхода». Если академия чему-то и учит, так это тому, что всегда нужно думать. Бакугоу хороший ученик. — Зовут-то тебя как? — представляя себя в роли старшего брата, Катсуки вытаскивает из недр самую нейтрально-доброжелательную фразу, на которую способен. 

— Хаттори, — удивленно и осторожно отвечает собеседница. Вид у нее такой, словно она ожидает подвоха. Словно в любой момент Бакугоу может превратиться в ужасного монстра, и жизнь ее кончится в муках. — Хаттори Хана. Пишется как… 

— Да нет мне дела, как оно пишется, я не собираюсь тебе письма строчить, — не выдерживает Бакугоу на секунду. Такая мелочь, а он почти провалился. Нельзя выходить из себя, иначе ничего не выйдет. Хаттори пялится на него молча, с совершенно сухими уже глазами, а затем делает шаг вперед.

 — Ну тогда подвинься и дай пройти, — заявляет она, и подбородок ее мелко подрагивает, выдавая волнение и страх. Бакугоу даже удивляется такой нагловатой смелости, но записывает эту заслугу не в счет личностных качеств, а на немалый рост. Когда смотришь на окружающих сверху вниз, легко зарваться. Его бы воля, другая ситуация, он бы ее на место быстро поставил, но нельзя. 

 — Ладно, давай заново, — предлагает Катсуки. Хана останавливается: она явно не понимает, к чему все это, она явно наслышана про этого ученика второго курса, а еще она явно опаздывает на урок. Но у доведенного до ручки Бакугоу есть предложение, от которого она не сможет отказаться. — Давай я расскажу тебе, как нужно вести себя с учителем Аизавой, если ты надеешься на ответные чувства, — формулировка слетает с языка коряво и прежде, чем Бакугоу успевает ее осмыслить. И секунды не проходит, как он понимает, какую глупость сморозил: ну какие, в самом деле, ответные чувства? От ананаса можно больше эмоций получить, чем от сенсея. Кроме того, любой идиот в состоянии понять, что универсального ключа к сердцу Аизавы у какого-то рядового (ну ладно, пусть даже сильно выделяющегося) студента нет. Катсуки, впрочем, недооценивает идиотизм отдельно взятой влюбленной барышни, способной поверить в любую белиберду, связанную с предметом обожания. Пока он свято верует, что все пропало, в Хаттори Хане, ученице первого года факультета поддержки, разгорается огонь надежды, ради которого и урок прогулять не стыдно. 

 — Я знаю место! — бодро откликается Хаттори высоким сопрано и хватает прифигевшего Бакугоу за локоть, подталкивая в направлении лестниц. Кажется, в этой школе все ненормальные. Во всяком случае, Бакугоу готов поклясться, что жизнь сталкивает его с одними идиотами. И Хаттори Хана — идиотка поотчаяннее многих. 


***

Через неделю многих страданий и долгих мотивационных речей, от которых у Бакугоу под конец дня сводит скулы, Катсуки любуется плодом своих трудов на стадионе во время общей тренировки. 

В перерыве, пока одни хлебают воду из бутылки, другие обмениваются впечатлениями, а самые слабые валяются на траве, пытаясь отдышаться, Хана, заручившись поддержкой в лице выжидающего семпая, семенит к Аизаве, невольно прерывая его разговор с Кровавым королем; наклоняет голову низко-низко, когда Сотриголова оборачивается к ней, ожидая вопроса, и в полный голос со свойственным ей нагловатым бесстрашием заявляет:

 — Учитель Аизава, вы мне нравитесь. 

 В гробовом молчании, сковавшем стадион, слышно только, как присвистывает пораженный Киришима, и как шуршит трава под двумя поспешными и короткими, почти незаметными, шагами сенсея — Аизава предпринимает тактический маневр уклонения, но, к его геройской чести, вовремя себя останавливает.

 — Вот это номер, — шепчет кто-то в задних рядах. 

 — Это зря, — искренне сочувствует Джиро в своей мрачной манере — она-то точно предвидит пессимистичный исход. Кровавый король в недоумении вертит головой от ученицы к Аизаве, от Аизавы к ученице. Пока Бакугоу делает все, что может, чтобы не взорваться прямо на месте: хрюкает в кулак, пытаясь сдержать смех, маскирует мерзкое хихиканье под кашель — от потуг сдержаться лицо становится красным и глаза слезятся. Он неделю провел с этой сумасшедшей, склоняя ее к мысли, что о чувствах надо заявлять громко и бесстрашно, как о своих убеждениях (и даже не слукавил, потому что сам всегда следовал этому принципу: Деку о своем презрении сообщил честно, Лиги злодеев выговорил, Тодороки постоянно напоминал, что не соперник ему этот разномастный), всячески подталкивая ее не бояться и сделать уже хоть что-нибудь вместо того, чтобы вечно торчать у дверей и безмолвно ждать появления учителя. В определенный момент Бакугоу даже показалось, что он ей сочувствует, что способен болеть за успех девчонки, которую-то и мнение окружающих, и авторитеты, и здравый смысл не особо волновали — ей важно было только, что подумает Аизава. В итоге Бакугоу нашел идеальную формулу: Аизава ничего не подумает, если будет не в курсе. И Хана ему поверила. Когда она решилась, Катсуки чуть было ни пожелал ей удачи совершенно искренне, а потом припомнил, что ему, в общем-то, нет дела, и надуманное сочувствие, явившееся результатом неплохого вливания в роль, преобразовалось в безудержное веселье, стоило только представить лицо Шоты после такого заявления. Лицо Ханы он не представлял, прекрасно зная, что оно скорее всего будет расстроенным. Ну что ж поделать, в битвах не без жертв. Самое главное, что Аизава отвлечется, переключит свое внимание на другие вещи, и, пусть недолго, Бакугоу поживет спокойно. Пара дней без загонов учителя уже блаженство. 

 — Удивительно неуместное наблюдение, Хаттори Хана, — своим ровным, совершенно сухим тоном отвечает сенсей, и ни один мускул на его лице не дергается в попытке продемонстрировать хотя бы сочувствие, если уж не понимание. — Если желаете, мы обсудим вашу проблему после окончания тренировки. 

 Сотриголова на полном серьезе имеет в виду, что эта проблема — действительно проблема. И ему с легкостью удается избежать всеобщего внимания: он огибает Хану, у которой досадливо подрагивают плечи, и снова запускает водоворот всеобщей паники. Тренировка начинается так же внезапно, как и звучит признание младшеклассницы. И Бакугоу в пылу битвы несколько раз прилетает от Аизавы, он может поклясться, совершенно намеренно.

***

— Постойте, учитель Аизава!

 Притаившемуся за углом Катсуки хорошо слышно высокое сопрано Хаттори, которая отчаянно тараторит, стараясь объяснить что-то Сотриголове. Она сбивается, чуть ли ни икает от волнения, но упрямо долбит свое, видимо, не слишком разочарованная недавним холодным приемом. Бакугоу, вообще-то, совсем не думает подслушивать, — он просто шел в раздевалку из медкабинета, — но остановиться его заставляет какая-то неведомая сила, видимо, любопытство. 

 Он ждет от сенсея набора каких-нибудь банальных истин, моральных кодов — чего там еще герои говорят фанаткам? Как ждет и в первые дни знакомства от Ханы какой-нибудь душещипательной истории про героя Сотриголову, который ворвался однажды в ее информационное пространство и вдохновил ее пойти по пути справедливости. Последнего не происходит: за всеми вздохами Хаттори про плечи Аизавы, про его мужественный шрам на щеке, про его холодный ровный голос и образцовое бесстрашие нет ни намека на девочку-фанатку, только грезы влюбленной в мужчину постарше школьницы, чего Бакугоу, надо признать, в начале никак не ожидает. У него-то подобного опыта нет: он вообще не понимает, как можно испытывать чувства к тем, кого должен обогнать и рано или поздно оставить позади.

 А первое все-таки происходит: Аизава, славящийся оригинальностью, откупается от Ханы практической невозможностью каких-либо отношений подобного рода между учителем и ученицей. Бакугоу честно не понимает, на что вообще рассчитывала эта девчонка, даже тормозу Тодороки было бы ясно, что это невозможно. С другой стороны, Хана поразительно далека от любых практических выкладок и ощущения реальности — в ее сумасшедшем мире возможно все, и Бакугоу нервно сглатывает, понимая, что уже много раз с этим сталкивался. «Бакугоу, это самоубийство», — говорил ему кто-то. «Кач-чан, это невозможно», — повторяли ему другие. Катсуки решает не заострять на этом лишнее внимание: от самоанализа одна беда. 

 Тем более, что после пламенной речи про моральные ориентиры Аизава как-то заметно теплеет. Во всяком случае, тон его вслушивающемуся из-за стенки Бакугоу не кажется таким уж ледяным. Катсуки слышит шаги и может только предположить, что сенсей сокращает дистанцию между собой и ученицей. 

 — Ты в Юу Эй для чего поступила? — спрашивает Сотриголова. — Не ради меня ведь. — Бакугоу слышит смущенный всхлип и догадывается, что Хаттори отрицательно мотает головой. 

 — Нет. Я хочу стать хорошим героем. Хочу защищать людей, чтобы они никогда не чувствовали себя одинокими. Особенно — в минуты опасности. И тогда, возможно, я смогу быть достойным напарником даже вам, учитель… — Как и Киришима раньше, Бакугоу мысленно присвистывает от такой дерзости. Это даже не идиотизм — это за гранью. Аизава, видимо, так не считает. 

 — Ну так стань. Ведь это та цель, на которой следует сосредоточиться прежде всего. Правильно расставлять приоритеты — жизненно важно для хорошего героя. Если у тебя есть возможность быть героем, будь им. Пользуйся. А когда достигнешь этой цели, тогда и поговорим. 

 Бакугоу застывает, то ли в нервной судороге, то ли в полнейшем шоке. Лояльность учителя зашкаливает, и Катсуки, ученик его класса, впервые видит руководителя таким доброжелательным. Вместе с тем он почему-то крайне доволен — доволен, что Хана получила свою порцию оригинальной находчивости Аизавы, а не пустую отговорку. Потому что даже Бакугоу, которому плевать хотелось на недостойных соперников, кажется, что она это заслужила. 

 За попыткой зацепиться за это ощущение Бакугоу пропускает момент, когда Хаттори, счастливая, обнадеженная, с новой целью, исчезает из коридора. Он не знает, должен ли он ей извинения, или ему следует потребовать благодарность, но поразмыслить ему не дают. 

 — Бакугоу Катсуки, отлип от стены и подошел сюда, — командует Сотриголова, видимо, каким-то шестым чувством обнаружив притаившегося за углом студента. Катсуки сглатывает и нехотя вылезает из укрытия.

 — Я в раздевалку шел, — за выражением его лица легко читается вопрос «чего надо?»

 — Потом дойдешь. У меня есть для тебя поручение, будущий №1, — от былого благодушия в Аизаве ни следа, и Бакугоу легко может догадаться, что грандиозный план не сработал. 

 Бегать ему по мелким заданиям сенсея до конца жизни. Или хотя бы до выпуска из академии. Но, видимо, все-таки до того момента, пока он не выполнит собственное обещание и не станет первым среди всех героев.