Гипотеза

- У меня есть гипотеза, лейтенант, - говорит Коннор, ставя стаканчик с кофе перед Хэнком. Пока ни одна из его гипотез не заканчивалась ничем хорошим, и Хэнк не хочет отвечать, но Коннор садится на стол рядом с его монитором и выжидательно заглядывает в глаза. Зануда, считающий свои шутки настолько смешными, что проще выдавить из себя смех. Хэнк отпивает кофе и соглашается с тем, что за всё приходится платить. - Какая же, гений? Коннор улыбается - все еще не всегда различая сарказм, как искреннему интересу, и произносит очень важно и очень таинственно - словно у него вообще могут быть кому-то нужные тайны. Каждый раз он умудряется бесить сильней. - Пока не могу вам сказать, это нарушит чистоту эксперимента. Ему же лучше; Хэнк закатывает глаза, фыркает и возвращается к работе - надеясь, что разговор окончен, но Коннор не уходит. Он опускает два пальца в стаканчик с его кофе и подносит к губам, не отрывая от Хэнка взгляд. Медленно, слишком медленно, чтобы это осталось незамеченным - но Хэнк все равно не успевает выругаться или перехватить его руку. Реакция ни к черту, шокировать можно на раз-два, и он смотрит, как Коннор слизывает с подушечек пальцев его замечательный свежий кофе. Сегодня Хэнк его точно не сможет пить. - Охренеть. Ты псих. Коннор не отрицает, не извиняется и не прекращает - ничего из того, что должны делать хорошие андроиды, первым шагом к тому, чтобы схватить нож - он смотрит на Хэнка внимательным, изучающим взглядом, и облизывает губы. Задумчиво, как если бы действительно пытался разобрать вкус. Хэнк не разбирается с ним в участке только чтобы сохранить остатки репутации - потому что даже его репутацию можно сделать еще хуже. Это бесит его больше с каждым прошедшим часом. Он заканчивает работать ровно в шесть и за локоть оттаскивает гребаного робота к машине, не объясняя, хотя Коннор и так бы не стал сопротивляться. Хэнк молчит всю дорогу до дома, и Коннор не пытается заговорить - все же усвоивший пару уроков. Он бы пошел и сам, но Хэнк дотаскивает его до дома, как нашкодившего щенка, закрывает дверь и толкает на диван, не давая усесться в аккуратную позу. Кое-кто не умеет хотя бы на людях не выводить его из себя. - Что это было? Коннор садится на диване ровнее, приглаживает растрепавшиеся волосы и складывает руки на коленях - так, как и должен выглядеть послушный андроид, нелепой маскировкой, способной обмануть только идиота - в нем нет ни черта послушного. - Моя гипотеза подтвердилась, лейтенант. Я вас сексуально привлекаю. "Твою мать", - думает Хэнк, - "Он спятил. Надо было все-таки его пристрелить". Голос Коннора звучит ровно, способный обмануть кого угодно, но Хэнк знает, видит по еле заметному блеску в глазах и наклону головы - это самодовольство; решенной задачкой на пять с двумя плюсами, вновь доказанным званием юного гения класса. - Это не совсем логично, ведь моя внешность не соответствует вашим предпочтениям. Но подтверждается эмпирически. Я проверял много раз. Ваши зрачки расширяются, дыхание учащается, пульс становится быстрее, - он выкладывает факты, как должен, без жалости, сухо, оступаясь только в конце. - И вы гладили меня. Не так, как гладят коллег. - Пошёл нахрен, - отвечает ему Хэнк, потому что не может придумать ответа получше. - Думаю, вы и сами знаете. Вас смущает это. Раздражает. Волнует. Злит. Интонация его не меняется, губы не растягиваются в улыбке, но, Хэнк поставил бы последнюю пулю - он смеется. Он думает, это охренеть как смешно. Коннор ждет его реакцию - ждет торжествующе, как ждет поражения, капитуляции, простого "да", подтверждающего вычисления - чего угодно, но Хэнк молчит. Хэнк не собирается ему уступать. Коннор хмурится - растеряно, видимо, вновь прогоняя доводы через свою идеальную программу сопоставления улик; пытающийся найти упущенные, противоречие - и теряясь. Видимо, его реакцию он представлял не такой. Коннор встает - осторожно, вновь готовый упасть, и даже стоя он значительно ниже Хэнка. Он кажется мальчишкой. Не совершенной машиной для вычислений, сопоставившей сотни фактов, а обычным мальчишкой, порющим вздор. Коннор мягко касается своих губ двумя пальцами - хотя даже отпечатков пальцев невозможно собрать у андроидов, хотя собственную модель он уж точно может в крайнем случае подсмотреть на пиджаке - и дотрагивается пальцами до щеки Хэнка. У уголка губ, задержавшись, но так и не решившись тронуть именно губы. Подушечки его пальцев теплые, мягче, чем у всех девушек, которых Хэнк только может припомнить - идеально предназначенные для всего, что только нужно делать деликатно. Хэнк не хочет смотреть на него так близко. Не хочет потому, что это всегда портит всё. - Почему вы злитесь? Это плохо? Хэнк хочет ударить его - действительно, хочет, быстрейшим способом спасения, и ему приходится сделать долгий, глубокий вздох, чтобы сдержаться. Кончики пальцев касаются его щеки, пока Хэнк сам не отстранит его руку - что бы Коннор не пытался этим сказать. Больше, чем ударить его, Хэнку хочется только выпить. Надраться прямо сейчас, вот только это точно может закончиться плохо. Хэнк проводит тыльной стороной ладони по его щеке - быстро, украдкой; почти как удар, большее, что он может сделать вместо удара. Да, это плохо. Неправильно по бесконечному количеству причин, ни одну из которых Хэнк не в состоянии объяснить словами. - Я могу?... - спрашивает Коннор, не договаривая вопроса. Предпрограммированным тактом, умеющий не смущать людей излишней прямолинейностью, еще не подобранным в словаре словом, или - сам не до конца зная, что же именно он может. При всей информации сети, закачанной в его голову - ничего из того, что он может найти, не имеет значения. - Не можешь. Рука ложится на ширинку Хэнка - абсурдом, достойным трешовых ужастиков прошлого века; то, что никогда, нигде, никак, ни при каких обстоятельствах не могло бы произойти. - Почему? - Потому что не можешь. - Я всегда хорошо выполняю задания. Нахожу лучшие методы. Провожу вычисления за секунды. Подключен ко всей доступной энциклопедической информации. Мое тело гибкое и легко восстанавливается. Я знаю, как удовлетворить человека даже с моей комплектацией. Из него отвратный продавец, отвратный коллега, отвратный хороший андроид и уж тем более - отвратный друг. Его логические доводы не работают - не работают никогда. Коннор делает шаг ближе, заглядывая снизу вверх - еще ближе, чем слишком близко, так, что можно рассмотреть каждую кропотливо созданную пору на его хорошеньком лице. Его логические доводы не работают даже с ним самим - и голос его звучит так искренне, как только может звучать у машины. - Я не хочу, чтобы вы на меня злились. Рука его сжимается на ширинке, пытаясь ласкать через ткань - уговаривая так же, как уговаривают слова, и движения его выходят неловкими, совсем не такими, какие должны быть у совершенной машины. Все равно что пытаться заставить самый старательный в мире тостер тебе постирать. - Я даю тебе три секунды. Проходит сначала три, потом десять, потом тридцать секунд - но Коннор не убирает руку. Невыносимо настырный с первого дня, самый большой зануда среди всех роботов мира. До спальни всего ничего, и, раз уж он так просит, Хэнк может объяснить. Показывая, лучшим способом преподавать плохие уроки. Он тащит Коннора до спальни - быстрее, чем тот успевает пойти сам, захлопывает за ними дверь от собаки, и в полутьме спальни даже он куда менее смелый, хотя отлично представляет, что в ней может происходить. Хэнк не доводит его до постели - потому что им не понадобится постель. Он толкает Коннора к стене, вжимая, и этого должно быть достаточно - в его идеальном плане, если бы мир ему подыграл. "Ну же", - думает он, - "Это по-настоящему. Не инструкция в сети. Видишь разницу?". Он держит его, вжав в стену, не двигаясь, и Коннор ждет - просто ждет, не отказываясь и не предлагая. - Включи свет. Диод на виске Коннора моргает желтым, и свет включается - одной лишь лампой на прикроватной тумбочке, отлично оцененным комфортом для человеческих глаз. Так он может видеть - видеть близко, как не хотел бы, может чувствовать, может трогать; Может что угодно. - Так твои тактильные рецепторы? - Я отключил их, - сознается Коннор, никогда не умевший держать язык за зубами. - Чтобы не... отвлекали. У Коннора сосредоточенное, внимательное выражение лица - как на важной опасной миссии, лицо сапера, вдруг переставшего различать цвет. Хэнк тоже бы хотел, чтобы его не отвлекали. Хэнк бы много что хотел в этой жизни. - Ну уж нет. Включай их обратно. Я не буду здесь единственным идиотом. Коннор мог бы сказать, что это плохая идея; что это не обязательно, не нужно для андроида и только добавит проблем, но - не говорит, не тратя попусту время. Он опускает глаза, меняя настройки, и диод на его виске вспыхивает красным и бьется часто, как пульс. Он моргает - мелко, быстро, повторяя частоту диода; сапер, окончательно ослепший, и - да. Хэнку он больше нравится таким. - Так-то лучше. Так ему и надо. Так всё закончится быстрей. Хэнк собирался быть грубым с ним - но уже потратил свой запас злости. Грубым не обязательно, сработает и так, и он прикасается губами к диоду аккуратно и сухо - к моргающей алым железке, и она прохладой чувствуется на губах. Диод холодный, кожа теплая, и он собирает родинки на его щеке губами - медленно, изучая кожу, так похоже на поцелуи. Он на память мог бы сказать, где находится каждая из них. Он не собирается делать с ним ничего ужасно - ничего из того, что делают в клубах типа "Рая", не собирается, оправдывая себя, и в его жизни еще ни разу ничего не пошло по плану. Он думает - этого все равно должно хватить. Хэнк скидывает с себя куртку - та грузом падает на пол у ног, и на секунду - даже сейчас - Коннор недовольно хмурится. Какой аккуратный мальчик. Хэнк заслуживает небольшую моральную компенсацию за этот паршивый вечер - самую крошечную прежде, чем урок закончится, не начавшись. Он развязывает на Конноре галстук, и - да, еще помнит, как это делается. Коннор хмурится - сосредоточенно, видимо, записывая последовательность действий, делая пометки в своей совершенной голове - словно он тоже не ожидал этого; упустил очевидную мелочь, изучая инструкцию. "Да. Ты остался без галстука" - думает Хэнк - "Не нравится? А чего ты хотел". Хэнк заслуживает смять идеальную рубашку, и он мнет её - именно мнёт, сжимая двумя руками, сильнее прижимая к стене тело. Мнет на груди, отчего Коннор снова часто моргает, мнет ниже, вытягивая ткань из-за пояса брюк. Расстегивать пуговицы у него получается хуже, но Коннор его не торопит - щадя эго старика. То, в чем не стоит признаваться себе даже пьяным - Хэнку действительно хотелось бы посмотреть. Тело его не отличить от человеческого. Рубашка его тоже падает на пол, и - мстительно - Хэнк замечает, как Коннор не смотрит больше недовольно на беспорядок. Тело его мягкое на ощупь, кожей, скрывающей пластиковый корпус, и даже ниже шеи прорисовано до мелочей. До аккуратных светлых сосков, которые не краснеют от возбуждения, до россыпи родинок на плечах - и Хэнк вздыхает и прижимается к ним губами снова, вынужденно, чуть прикусывая кожу - позволяя самую малость из того, чего не должен хотеть. Конечно, лучший андроид Киберлайф красивый. Как же могло быть иначе. Коннор пытается снова ласкать его руками, тянется к поясу - именно так, как прописано в инструкции андроидов к человеческому телу, но его руки только мешаются, и Хэнк отталкивает их. Его не нужно удовлетворять. Он человек - человек, а не набор потребностей, которые можно высчитать по расширившимся зрачкам. "Это я", - думает он, хотя не имеет права так думать. - "Это всё ещё я". Он не хочет в своих штанах его руки, цепляясь за эту мысль так часто, как если бы это действительно делало его не извращенцем. Он вжимается телом и гладит - гладит теплую кожу, гладит по груди, гладит руки, гладит волосы и шею, оттягивая голову за волосы, и - нет, он не думал зайти даже так далеко. Коннор не боится, ожиданиями такими же бесполезными, как его вычисления с человеком; только иногда замирает, моргая, и у него растерянный, сосредоточенный вид. Кожа его начинает мелко, часто подрагивать - слишком ритмично для человека, и по одному этому можно сказать - паршивец не обманул насчет рецепторов. Паршивец не обманывает. Хэнк надеялся - тот сдастся гораздо раньше, недооценивший упрямство машины. Они оба слепы. - Ну, иди в кровать. Чего ждешь, - говорит ему Хэнк, отпуская, давая сотый последний из шансов. В постель, которая не должна была им пригодиться. Коннор не пользуется шансом, он послушно идет, садится на кровати, скидывает ботинки и ждет, пока разденется Хэнк. Хэнк раздевается полностью - а чего ты хотел, раздетыми люди занимаются сексом - и встает перед ним. Всем своим несовершенным, живым, стареющим телом - давая еще один, самый последний из шансов. "Ну же", - думает он. - "Посмотри на меня", - и Коннор смотрит, не видя - другим зрением, только внешне похожим на зрение человека. Гребаный робот в самом деле не понимает, что с ним не так, различая людей иначе, чем люди - хуже, чем если бы он видел его стариком. Неправильно, и роботы должны быть с другими роботами, если им нужно хоть с кем-то, а не с мешком мяса и костей, который они не считают первостепенным. Хэнк толкает его грудь, опрокидывая на кровать целиком - и Коннор падает покорной, пластиковой куклой или настоящим мальчиком, чьё тело напряжено до костей. Вряд ли так ведут себя старательные роботы в борделях. Хэнк ложится сверху, возвращаясь к шее - к поцелуям, даже если не думать о них так. Коннор лежит под ним, напряженный, с мелкой ритмичной дрожью, становясь горячее с каждой минутой - или Хэнку просто перестает хватать воздуха, пространства, разума, заменяя близостью тела. Лежит, как не снилось Хэнку ни в одну из ночей, никогда, ведь он не из таких извращенцев. Открытый для поцелуев - даже если об этом не думать. Он часто моргает, когда Хэнк запрокидывает его голову сильнее и кусает под линией челюсти; жмурится, когда Хэнк спускается укусами ниже, оттягивая зубами кожу - мягче, плавнее, чем просят его собственные губы, глупостью, как если бы совершенный андроид был чем-то, что можно так легко повредить. Если бы он спросил себя, то мог сам с собой поспорить - этого больше, чем нужно для его старого тела; поспорить и сам же себе проиграть. Он надеется на то, что тело подведет его - пожалуйста, уже столько раз подводившее отдышкой, раскалывающейся головой, болью в суставах, но - нет. Оно не подводит именно тогда, когда должно было подвести. Стоило чаще ходить по борделям. Хэнк не делал ничего подобного уже много, очень много лет. Прав он был, ненормально жить с роботами, только извращенцы так делают, еще неизвестно, что они там вытворяют за закрытыми дверьми. - Вот видите. Я был прав, - говорит Коннор, но говорит тихо. Он чувствует - Хэнк понимает это по его округлившимся глазам, а, значит, тактильные рецепторы встроены во все его тело. Как же, иначе можно потерять ногу, не заметив. Удивление на его лице совсем человеческое, как если бы он всерьез не ожидал почувствовать его стояка - серьезно, только в теории знающий каждое из чувств. Голос его ломается - электрическими импульсами, подводящими так же легко, как перехватывает спазмом мышцы. Он старается быть спокойным - как старается всегда, больше, чем всегда - потому что хоть кто-то из них должен быть спокоен. Значит, его всё-таки можно испугать. - Не был. Это не так работает, - говорит Хэнк, и кусает его за горло всерьез. Позволяя себе - позволяя себе всё - напоследок. Кусая под мягкой мочкой уха, под которой не бьется пульс, сжимая соски просто чтобы почувствовать, насколько похожей может быть подделка - успокаивая себя любопытством. Очень похожей. Под дулом с последней пулей, может, Хэнк сознался бы, чего больше всего хочет. Собрать губами родинки лица, каждую веснушку, каждую морщину между поднятых бровей - именно этого, не больше, не то, что мог подумать гребаный пластиковый извращенец - но делает больше, обезумев. Хэнк кусает его сильнее - до синяков, засасывая кожу, и оттягивает голову за волосы, рассматривая. Никогда не знавший об андроидах много, он не знает наверняка, что бывает с теми от укусов. Коннор смотрит на него - напряженно, удивленно, просяще - то ли продолжать, то ли объяснить, то ли остановиться, и, подобием человека - на его шее проступает пара ярких, голубых синяков. Хэнк засасывает кожу еще - ниже, на ключицах, на груди у сосков, расписывая, проверяя, рассматривая губами так же жадно, как смотрел глазами - вгрызаясь до каждой веснушки. Тело Коннора дрожит, температура кожи повышается - уже знакомой реакцией, сломанными рефлексами не-человека. Идеальной имитацией - в его коже есть всё вплоть до капилляров, и таким нелепым проколом в столь идеальной конструкции - синяки остаются на нём ярко-голубыми отметинами, слишком чистым для человека цветом. Он должен, обязан испугаться, хотя бы сейчас, если не раньше - боялся же, такой плохой лжец, и в его голову должна быть встроена хотя бы программа самосохранения, не знающая, зачем еще кусают люди. Должен, но Коннор лежит под ним, не задавая вопросов, доверяющий больше программы самосохранения. У него не может сбиться дыхание, не может участиться пульс, и только диод на виске выдает его, только глаза. Он чувствует. Хэнк расстегивает ремень на его брюках, и теперь уже Коннор пытается перехватить его руки с мягкой, виноватой улыбкой - нервозностью, проступающей на его растерянном лице. Запоздало, как если бы совершенное творение Киберлайф могло запоздать. - Не так. Я могу только по-другому. "Я говорил. Ты не можешь никак". Хэнк рывком переворачивает его лицом вниз - пользуясь задержками в программе, и хоть в чем-то он еще может решать. Родинки есть у Коннора и на обратной стороне шеи, есть на лопатках и пояснице - обезумевшим дизайнером-извращенцем, и Хэнк какое-то время просто держит его, рассматривая - удивительного мастерства вещь, дающую фору природе. Живых Хэнк не видел таких. Синяки и следы укусов то светлеют, то темнеют - пульсацией, сбившимися процессами регенерации; ярко-голубые на его коже, темно-синие, бирюзовые. Хэнк кусает еще - больше, сильнее, не давай исчезнуть следам; покрывая шею, лопатки, спину, плечи, и не хочет быть единственным без штанов идиотом. Коннор пытается сопротивляться, куда более гибкой машиной, но - не машиной-солдатом, модель, слишком близкая к человеку, и с ним все еще легко справиться преимуществом веса. Хоть что-то не должно быть так, как он распланировал, и Хэнк стаскивает его брюки, несмотря на сопротивление, кидает на пол, и Коннор то ли старается плохо, то ли боится ударить его всерьез слишком резким движением. И то, и другое - его собственные проблемы. У него есть даже белье - до мелочей продуманными деталями к кукле - не сексуально, и Хэнк представляет завод, где рабочий конвейера весь день надевает трусы на тысячи новеньких Конноров. Не помогает, и то, что он думает, ничтожно по сравнению с кинестетикой. Под бельем его самая настоящая, теплая кожа - как и везде на теле, хотя вовсе не нужна там детективу. Ягодица его удобно ложится в ладонь, ладная, мягкая задница, созданная сводить с ума престарелых идиотов. У настоящего человека были бы мурашки на коже, но кожа Коннора остается гладкой всегда. Хэнку придется много, очень много пить, чтобы стереть этот вечер из памяти. Он не сможет выпить столько - при всем желании, больше, чем способно не убить его с его старой печенью - а, значит, придется помнить; ночами. Как он вжимается в тело, грудью чувствуя спину, бедрами - бедра, и это слишком - слишком даже для него; слишком с самого начала. - Можно я снижу чувствительность? - спрашивает Коннор, оборачиваясь через плечо. - Пожалуйста. Я не хочу отключиться. Голос его сбивается - не недостатком дыхания, как мог бы у человека; заедает - подвисающей программой, с задержкой передаваемыми импульсами. Шея его, спина покрыты ярко-синими отметинами, краской бездаря, намалевавшего поверх совершенно полотна. Бездарю нравится так. Гребаный робот хочет оставить его с этим дерьмом одного. - Нет уж. В этом он виноват сам, не услышавший даже десятого предупреждения. Хэнк гладит его по спине - вниз, с нажимом, и сжимает ягодицы. Второй рукой приходится вдавливать его в постель; Коннор дрожит сильнее - или к искусственной дрожи коротящих проводов, бьющих по биокомпонентам, добавляется дрожь его собственных пальцев. Хэнк двигается бедрами, накрывая его всего - целиком, и в этом уже слишком много от секса. Член проходится по ложбинке, вжимается между ягодиц, не находя отверстия, не находя ничего - только ту же ровную, гладкую кожу, прикрывающую пластиковый каркас под ней. Хэнк проверяет рукой, ощупывая его - жадно, внимательно, и сзади, и спереди, и чувствует кожу - только кожу - с восторгом и облегчением - от этого у него должно упасть, обязано у любого нормального человека, вот только - нет, не помогает. Да уж, инструкции не засунешь. Ну, а чего ты ожидал. - Я не предназначен для этого, - повторяет Коннор, повторяет виновато и облизывает губы. - Но я мог бы. Планировал. Придумать что-нибудь. По-другому. Нихрена он не может придумать. Если он не предназначен для этого - откуда же тогда родинки на его бедрах. Далеко продуманной пыткой инженера для любого, кто решил бы воспользоваться не по назначению его созданием. Хэнк толкается все равно - между ягодиц его, между бедер - тем, как требует глупое тело, не понимающее назначений. Лучше чем все, что он мог бы вообразить. Хэнк стонет, низко и сипло, вжимаясь сильнее, и Коннор стонет тоже, совсем иначе - своим мягким и тихим голосом, повторяя, имитируя реакцию человека. Делая то, что могло бы ему угодить. - Не смей, - рявкает Хэнк, не узнавая собственный голос. - Даже не думай. Он кусает его сильнее, закрепляя команду, и новые синяки покрывают те, что бледнеют. Даже будь Коннор человеком - Хэнк уже не мог бы почувствовать его сердцебиение за стуком собственной крови в ушах. Хэнк дышит за них обоих. Хэнк стонет за них обоих, низкими, задыхающимися хрипами, далекими от мелодичных стонов машины. Хэнк сжимает его ягодицы плотнее, и двигается между ними медленно, слишком медленно, будто это можно было бы не заметить, сделать украдкой - то, чего вообще не имеет права делать. Хэнк сдается первым. - Ну же, - говорит он вслух, хрипло, - Попроси меня остановиться. Попроси - если ты чувствуешь хоть что-то. Принимая игру - Коннор просит, обманщиком, подтасовывая правила или не понимая их. - Пожалуйста. Пожалуйста, только не переставай меня трогать. Хэнк хотел бы объяснить ему, что это работает не так. Что он может гладить его и просто, без этого дерьма - голодного до человеческих касаний, не обменивая на секс ласку. Хотел бы, правда, хотел бы, но вместо этого кусает еще - больше, чаще, успевая раньше, чем сходят прошлые следы. Если он умеет чувствовать боль, то пусть ему будет больно, пусть чувствует - чувствует хоть что-то. Кожа между его бедер нежная, мягче, чем на внутренней стороне запястий - просчетом инженеров, экономией толщины биокожи или извращенцем похлеще Хэнка, который его создавал. Укусы покрывают его снова и снова, и Коннор трясется, всё меньше похожей на людской дрожью - судорогой, всем телом, дергаясь в стороны, как заклинивший, готовый отключиться аппарат. Так, что Хэнку приходится с силой вжимать его в постель, удерживая, и вслушаться очень внимательно. - Хэнк. Нужно выключить. Пожалуйста. То, что они делают, чувствуется настоящим - наплевав на всё, что мог бы сказать разум - тело знает лучше; глазами, которым веришь больше фактов, веснушками, которые видишь - видишь наверняка, в теории зная об искусственной коже; руками, которые знают, что чувствуют, даже изучив техническую документацию компонентов, запахами, въедающимися в пальцы; и даже звук бьющихся о бедра бедер настоящий до мельчайших деталей - идеальной иллюзией, которая не может не быть настоящей. - Пожалуйста, Хэнк. Пошел ты нахрен. Пошел нахрен, Коннор. Он виноват сам - виноват во всем, потому что Хэнк просил его так не делать. Хэнк двигается - всё чаще, с трудом, толкаясь между бедер, жарко, трением; недостаточно, и он должен быть в нём - хоть как-то, внутри, забравшись под кожу. Коннор просит что-то еще - просит слишком медленно, слишком тихо, и Хэнк заталкивает два пальца ему в рот, затыкая совсем. Теперь его стоны настоящие - не умелым подражанием; захлебывающимися звуками, не произнесенными просьбами, сбившимися словами. Внутри у него горячо и совсем немного влажно - отключающимися системами охлаждения. Двух пальцев мало, Хэнк добавляет больше - третий, четвертый, до предела растягивая тонкую, не предназначенную для такого кожу губ. Он двигает ими во рту, резко и жестко, повторяя движения бедер - заполняя единственным способом, которым может заполнять. Его колотит - кого-то из них или обоих сразу. Кажется, Коннор отключается - замирает, судорогой, или всё-таки глушит тактильные рецепторы, не выдержав - но сзади Хэнк не может разобрать его лица. Хэнк вдалбливает его в кровать, не оставляет живого места от шеи до лопаток, до локтей, и это ужасно полностью, абсолютно ужасно - настолько ужасно, что не залить даже бочкой виски, настолько ужасно, что можно съесть себя живьем потом. Хэнк думает, кончить будет сложно - проблемами с потенцией, нормальными для его возраста, его дряблого тела и тем, что делает он, всегда любивший девочек пооткровенней. Хэнк думает, кончить будет быстро - долгим воздержанием, голодным оборванцем, дорвавшимся до самых высоких из блюд. На самом деле, он не знает, ни быстро ли это было, ни сложно ли; он знает, что кожа Коннора отдает сладостью ароматизированной резины, знает каждую родинку на коже, и за сколько ударов сердца начинают светлеть укусы. Закончив, Хэнк прижимается потным лбом между его сухих лопаток и долго, очень долго дышит прежде, чем стать способным соображать. Он чувствует, как сперма стекает по внутренней стороне бедер - чужой влагой на теле, не выделяющим даже пот, и стыд робко пытается побороться с нёгой. Как если бы ты обкончал тот старательный тостер, который заставил себе постирать. "Потом", - думает Хэнк, давно на короткой ноге со своим стыдом. - "Еще немножечко". Он ложится рядом с Коннором и, совершив ужасное, съев весь торт на чужом дне рождения и покусившись еще и на припрятанные для гостей сладости - Хэнк смотрит на его лицо снова. Всё еще такое же красивое. Коннор открывает глаза не сразу, медленно приходящий в себя - выключенными системами, перезагрузкой, обычным человеческим шоком; или затаившийся, чтобы дать Хэнку возможность снова дышать. Они близко, лицом к лицу, и Коннор смотрит растеряно - с той растерянностью, которая подошла бы под любое из объяснений. На лице его нет ни радости, ни облегчения - ничего из того, что выдавало бы гордость того, кто смог угодить. Делая всё только сложнее, хуже, чем с человеком - Хэнк не смог бы объяснить выражения его лица. Коннор тянется к нему, ближе, но не делает этого сам - не до конца уверенный в том, что правильно понимает людские жесты. - Что угодно, только не целуй в губы? - неловко улыбается он с вопросом. Гребаный робот со встроенной этикой, щадя старое сердце или - глупец, так и не понявший самую суть истории. Хэнк смотрит с ним слишком много старых фильмов. - Именно так. Коннор садится на кровати, растеряно ощупывая своё тело - оценивая повреждения, проводя анализ ощущений или что-то еще - другое, что он еще не может описать. Он выворачивается, рассматривая синяка на плечах и груди, даже на руках, хотя Хэнк не помнит, откуда они могли бы там появиться. Стыд перестает слушать его отговорки, сжимая под ребрами, и Хэнку физически неловко на него смотреть. Коннор не знает этого - не предписанной программой эмоцией, которую он еще не изучил. Коннор разводит ноги и проводит ладонью по бедру, собирая сперму; растирает её между пальцев - задумчиво, оценивающе. Он подносит пальцы к лицу, и - только не это, только не это, молится Хэнк всем известным богам - медленно слизывает несколько капель, как любую другую улику. Он должен, просто обязан выдать что-то, что испортит всё - химический состав, предположения об артрите, Хэнк хочет, чтобы он сказал это - ударом по лицу, приводящим в чувство; Хэнк хочет, чтобы снова можно было дышать. Но Коннор ловит его взгляд и не выдает ничего из этого - словно для него есть что-то интереснее, другое, то самое, забавное, что он еще не может описать. - Так мне нельзя делать?