Сокджину плевать

      Сокджину идут венки из васильков.       Ему в принципе идет все, что можно найти в этом чертовом мире. Иногда Намджуну кажется, что засунь Джина в мусорный бак – он и в нем будет выглядеть великолепно, потому что… ну, это Джин, который чертовски красивый, и милый, и вообще идеальный, и вообще – пиздец.       «Пиздец», — проносится в голове Намджуна, когда он в очередной раз залипает на эти блядские глаза. Темные, практически черные глаза, в которых плещется что-то невероятно глубокое – плыть до дна, наверное, очень долго. Он успевает перевести взгляд в сторону прежде, чем тот падет на чужие губы, потому что тогда оторваться будет невозможно. А это неприлично.       «Пиздец», — убеждается Намджун, когда Джин зачем-то кладет свою ладонь ему на бедро. Остановиться не получается. Пальцы у Сокджина длинные и теплые, а потом приходит осознание, что, черт, «ты только что взял за руку своего друга и вроде как отпускать не собираешься, идиот». А тот и не против – только улыбается и еще зачем-то потирает подушечкой большого пальца тыльную сторону чужой ладони.       «Пиздец», — чуть ли не кричит Намджун, когда чувствует на щеке эти губы, блять, губы, которые снятся ему уже вторую неделю подряд, и мемберы вокруг взрываются хохотом. Он и сам не сдерживает громкий смех, топчет ногой об пол – будто с досады, но кожа от прикосновения будто горит, и себя самого не обманешь.       — Пиздец.       Сиреневые и синие лепестки вперемешку с кровью лежат на дне раковины. Намджун вытирает рот тыльной стороной ладони и понимает, что его тянет расхохотаться. В голос, перебудив все общежитие. Не доводит до добра: фансервис, близкая дружба и чертовы венки из васильков на чужих растрепанных волосах. И то, что он сейчас харкает ебучими цветами в перерывах между выблевыванием ужина – следствие того самого, что плескалось тогда в глазах Сокджина.       Любовь – самая страшная болезнь. И Намджун болен буквально смертельно.

***

      Бо́льшую жизнь Намджуна занимала задница. Огромная беспросветная задница, с каждым днем все растущая. То поиски себя и бесконечные попытки выбиться в мир, то проблемы с деньгами у агенства, то какие-то терки в коллективе… И вот, когда уже что-то более-менее устаканивается, происходит… происходит Сокджин.       Это развивается настолько медленно, что Намджун даже не замечает. Просто сначала был предебют – неловкое знакомство, сближение, первый фансервис, шутки про «родителей», потом – развитие группы… Когда самые близкие твои люди – это шестеро согруппников, толком и не замечаешь, как игра на публику постепенно переползает за камеры. Настолько ненавязчиво, что никто даже не обращает внимание. Просто задерживать лишний раз взгляд стало привычкой, просто мимолетные прикосновения превратились в обыденность, просто объятия немного дольше, чем стоило, просто просыпаться со стояком после сна с Джином в главной роли – следствие усталости и не больше.       Единственный, кто, помимо Намджуна, мог замечать изменения – это сам Сокджин, но тот чертовски хорошо умеет скрывать свои эмоции. По нему театр плакал: если он захочет – нацепит на лицо улыбку и будет с ней ходить весь день настолько естественно, что, будь у него целый ураган в груди, никто и не заметит. Умел держать в узде свои эмоции.       Намджун ему временами завидовал. А иногда – хотел избить, возненавидеть, трахнуть, целыми днями лежать вдвоем в кровати, бережно обнимая, выцеловывать узоры на идеальном теле, наорать, выгнать нахуй из группы – или свалить самому. Только бы не чувствовать этих мурашек под кожей, не застывать, не в силах отвести взгляд от чужих глаз, не видеть сны с бесконечными вариациями счастливого развития событий.       Только бы не харкать втайне от остальных васильками, давясь собственной кровью и желудочным соком. Не глотать горстями таблетки в туалете, когда приступ настигает прямо перед выступлением, и приходится выблевывать обед, который он принял полчаса назад – потому что принимать лекарства надо на пустой желудок. Не посылать аккуратную улыбку, не прижимать к себе горячее тело в потной рубашке под визг фанаток, не подмигивать, игриво прикусывая губу – а потом получать ответные действия и хотеть просто сдохнуть.       Потому что фансервис фансервисом, дружба дружбой, а ханахаки – это пиздец. Это конец. Если узнают – его просто выгонят из группы, потому что заразишь еще кого! если выплывет за пределы стаффа – будет скандал! влюбился в айдола из своей же группы?!       Влюбился. Буквально до боли влюбился.       Сокджин красивый. Намджун – то украдкой, то не скрываясь – рассматривает его черты лица, примечая особенности, запоминая каждый сантиметр, не находя изъянов. У него широкие плечи, накачанный пресс и, когда немного сползают домашние штаны, которые велики на один размер, можно заметить выпирающие тазобедренные косточки.       Сокджин милый. Он делает эгье – пальцем тыкает себе в щеку, надувает пухлые губы, косит глаза, а у Намджуна в голове каша из мыслей, приличных и не очень. А Джин еще оборачивается прямо на него и подмигивает, так невинно-невинно, и в ожидании смотрит, вопросительно приподнимая бровь – ожидает ответа. Очаровательно.       Сокджин заботливый. Намджуна снова тошнит в туалете, а потом он разбивает в кровь костяшки о стену – потому что заебался. Заебался лгать, заебался блевать, заебался любить.       — Уйди из моей головы, — хрипит и бьет кулаком, отшатывается и морщится от боли, а потом атакует еще, и еще, и еще, пока туман в голове не отступает, и вместо него приходит настоящая пустота. Подольше бы так.       Сокджин ничего не спрашивает. Его, кажется, удовлетворяет лаконичное «подрался» — может, не верит, но виду не подает. Молча промывает рану, дезинфицирует также —не произнося ни слова. Лишь, заканчивая перебинтовывать, позволяет себе недовольно пробормотать:       — Осторожнее надо. Стафф не в восторге будет.       И сочувственно так смотрит, будто бы понимает все то дерьмо, что творится в душе Намджуна.       «Ни черта ты не знаешь», — думает тот, осторожно поднимая взгляд. Он снова натыкается на это глубокое и темное в глазах Джина – и тонет.       Намджун готов простить вечное жжение в груди, бесконечное отчаяние и приближающуюся смерть, лишь бы дольше вот так вот сидеть рядом и молчать, сжимая пальцами чужую ладонь.

***

      — …Это довольно решительный шаг.       Намджун жмурится, откидываясь на спинку стула. Ну вот, опять. Как знал, что стоило найти специалиста похуже – тот хотя бы нотации не стал читать, деньги-то не пахнут.       — Мне плевать, — цедит сквозь зубы. – Я рэпер. Я артист. Мне нужно сосредоточиться на работе, а эта херня, — он тычит себе в грудь, проводит пальцем по шее вверх, кривится и высовывает язык, — мешает. Я не могу и дня прожить, не сблевав, и похудел на несколько килограммов, а все из-за этих чертовых таблеток. Так не может продолжаться.       Врач нервно поправляет воротник халата. Специалист хороший, едва ли не лучший во всей Южной Корее. Вопросов лишних не задает, автограф не просит – и слава богу. Но эти попытки влезть в твердое решение, задеть его, разрушить к чертям – раздражают. Оно и без этого дерьма довольно шаткое.       Очки у доктора постоянно сползают, и он их каждые пятнадцать секунд поправляет, а еще нервно кусает губы, когда читает медицинскую карту. «Сокджин тоже так делает», — мелькает в голове.       Блять.       — Почему вы не хотите попробовать? – врач поднимает голову, смотря на своего пациента сквозь толстые линзы.       — Что попробовать?       — Другое лечение. Естественное.       Намджун не отвечает. Потому что бесится. Потому что это его личное дело. Потому что он, может быть, и сам не знает!       «Кому ты лжешь?» — и он грустно улыбается собственным мыслям. Себе не соврешь.       Потому что ему есть что терять.       Потому что Сокджину плевать.       Он безумно любит всех своих «детей» — так Джин ласково называл всю группу еще в предебюте. Он может приготовить тебе поесть, если ты голоден; он просидит с тобой всю ночь, если тебе приснился кошмар и ты не можешь заснуть; он поддержит или просто обнимет без слов, если тебе нужна моральная помощь. Только влюбиться — чтобы по-настоящему, чтобы колени дрожали, чтобы весь мир к чертям, лишь быть рядом; надолго, навсегда — он не может. Насильно мил не будешь.       На сцене Сокджин прижимается к намджунову плечу, смущается на воздушные поцелуи, кладет голову на плечо; за кулисами — усталый засыпает на коленях после тяжелого рабочего дня, посылает милые смайлики в переписке, беспокоится о самочувствии. Он никогда не злится, терпит все раздражающие выходки и не выносит за пределы группы ссоры, потому что, скотина, слишком контролирует свои эмоции.       Намджун его за это ненавидит.       Когда часовая стрелка переваливает уже далеко за полночь, Сокджин наконец усталый выходит из комнаты Чонгука, громко зевая и буквально засыпая на ходу. Намджун, читающий книгу на диване, поднимает на него вопросительный взгляд.       — Опять кошмар приснился, — пробормотал Джин, устало опускаясь рядом. – В последнее время они у него участились.       Книга мгновенно теряет какой-либо смысл – буквы расплываются, отказываются складываться в слова, строчки плывут перед глазами. Сонливость? Или просто Ким Сокджин.       — Может, он просто переутомился? – наобум предполагает Намджун и слышит в ответ шумный вздох. Он вдруг обнаруживает, что потерял нить повествования две страницы назад, и с досадой откладывает книгу в сторону.       — Я думаю, что это из-за Тэхена.       Сокджин умный, сообразительный и умеет сохранять холодную голову, и именно он взял ситуацию в свои руки, когда Чонгук сделал то заявление. Намджун в тот момент вообще не знал, как отреагировать, и он чуть все не испортил, едва не начав кричать. Потому что безответственные идиоты. Потому что если спалятся перед фанатами – карьера летит к чертям. Потому что… ну нельзя так, просто нельзя! А он – лидер. И должен нести за них ответственность. И отчитать. А вместо этого стоял и смотрел, как Сокджин осторожно подробно объясняет, что вообще к чему, и что делать можно, что нужно, а что ни в коем случае нельзя. И в этот момент он правда похож на встревоженную мать, которая искренне любит своих незадачливых отпрысков, которых так угораздило влюбиться. Друг в друга.       — Все так плохо?       — Так говоришь, будто не знаешь, каково это бывает, — Сокджин шмыгает носом – неужто простудился? – У них же ветер в голове. Да и у нас, в принципе, тоже.       Он поднимается, стаскивает свитер, оставаясь в одной футболке, и забирается обратно на диван с ногами, устало откидываясь на спинку. Намджун хочет предложить ему все-таки добраться до собственной комнаты, но почему-то не хочет прерывать этот уютный момент. В горле немного першит – видимо, тоже заболевает. Надо будет чаю перед сном горячего попить.       — Я просто боюсь, что однажды упущу что-то очень важное, и все выйдет из-под контроля, — бормочет Сокджин, закрывая глаза. – И я буду виноват, потому что не углядел.       — Будут виноваты все, — возражает Намджун.       Они молчат, и, кажется, Джин почти заснул, как вдруг снова заговаривает:       — Должно быть, влюбиться вот так вот – ужасно.       — Хочешь об этом поговорить? – ухмылка невольно наползает на губы.       Усмешка.       — Не знаю. Я никогда не влюблялся. И вряд ли буду.       Больше Сокджин ничего не говорит. Время песком утекает сквозь пальцы, за окном проезжают машины, мигают огни большого города, и Намджуну почему-то хочется застыть в этом моменте – когда на языке все еще теплеет улыбка от душевного разговора, и на плече лежит голова задремавшего Джина, и приятная тишина в общежитии обволакивает теплым одеялом, подталкивая в объятия сна.       — Что бы я без тебя делал, — в пустоту зачем-то бормочет Намджун. И с последним оброненным словом в нем что-то будто расцветает – что-то глобальное, что-то теплое и пульсирующее, будто второе сердце, но легкое-легкое. Как цветок. Да. Как василек. Голубой, трепещущий лепестками при ветре и нежно ласкающий заплутавших насекомых.       Вот только горло побаливает, и в груди почему-то жжет, и это кажется чем-то не очень хорошим.       Воспоминания – как водоворот. Засасывает все глубже с каждой секундой, если не пытаться плыть против течения. Намджун уже наловчился легко выбираться из них, но с каждым разом все сложнее.       Кашель застает его врасплох, и он почти подавляет приступ, но все-таки кривится и выплевывает на ладонь очередной окровавленный лепесток. На этот раз пурпурный. В последнее время Сокджин особенно полюбил именно пурпурные васильки.       — Вы принимали сегодня лекарство? – голос врача окончательно вырывает из лабиринта мыслей.       — Двойную дозу.       — Как странно. Они должны максимально подавлять приступы…       Намджун ухмыляется и сминает лепесток, измазывая всю ладонь в крови.       — Просто оно растет.       Врач вновь поправляет очки, но, после того, как они тут же вновь сползают, снимает их вообще, кладет на стол и устало смотрит куда-то в стену, а затем все-таки переводит взгляд на Намджуна.       — Ким Намджун, — серьезно заговаривает он, сцепляя морщинистые руки в замок, — мои пациенты приходили к этому решению из-за разных ориентаций. Депрессий. Бесконечных комплексов. Черт, даже был случаи стокгольмского синдрома! У вас же есть все шансы. Если попробуете, убьете двух зайцев… — и резко осекается. – Я просто хочу сказать, что пути назад не будет. Вы больше никогда – никогда, слышите? – не сможете любить так, как любите сейчас. Препарат просто убивает в вас это чувство. А впереди – целая жизнь. Часто люди жалеют.       Намджун долго пожевывает язык, отведя взгляд. Часы так раздражающе тикают. Тик-так, тик-так. Прямо как в комнате Сокджина.       — Часто люди погибают, — наконец отвечает он.       Врач издает тяжелый вздох, поднимаясь со стула и возвращает очки на нос. Он поворачивается спиной, долго перебирает какие-то бумаги – так и проходят оставшиеся десять минут сеанса. Ровно в девять Намджун поднимается, протягивает руку, чтобы забрать очередную дозу лекарств, как слышит:       — До принятия препарата требуется два месяца терапии. Начнем со следующей встречи, — тяжелый вздох. — Вы можете передумать вплоть до последней секунды.       — До свидания.       У самого выхода, когда Намджун уже кладет ладонь на дверную ручку, его останавливает сухой голос врача:       — Ким Сокджин, так ведь его зовут?       От одного имени по коже пробегают мурашки. От одного имени начинает першить в горле.       — Да.       В ответ раздается странное хмыканье.       Дверь захлопывается слишком громко. У Намджуна трясутся руки, он кусает губы и чуть ли не бежит по практически пустому центру реабилитации, лишь бы выплеснуть куда-то эти гребаные эмоции, которые переполняют его каждую секунду. Он вылетает на улицу, на ходу набрасывая, не застегивая, пальто, а минусовая температура приятно освежает голову. Холод пробирает его целиком, и Намджуну очень хочется, чтобы он добрался и до сердца, чтобы все эти гребаные цветы в его груди отмерзли к чертям.

***

      Перед очередным фансайном Сокджин приходит с пастельно-розовым цветком в волосах, и Намджун чуть ли не давится собственной слюной. Потому что красиво. Потому что эстетично. Потому что час назад точно такой же цветок он выхаркнул в собственный завтрак.       А потом Джин подходит и достает из-за спины чайную розу. Ярко-оранжевую, под цвет намджуновой рубашки. Не отвечая на вопросительные взгляды, закрепляет ее на чужой шевелюре и с улыбкой подмечает:       — Я подумал, она добавит тебе шарма. Арми понравится.       Им правда нравится. По крайней мере, половина пришедших точно оставляет комментарий по этому поводу. Намджун пытается хоть как-то реагировать на комплименты, но с каждой секундой это делать все сложнее.       Он украдкой смотрит на Сокджина – на Сокджина с этим очаровательным васильком в волосах – и у него сердце щемит от нежности. Отвести взгляд становится практически нереально, не смотреть в принципе – невыносимо вообще. Сердце стучит все сильнее, цветок в груди пускает корни все глубже – чертова любовь растет, распирает изнутри. Крик царапает горло, просясь наружу, и Намджун уже с трудом может нормально общаться с фанатами. Он отвечает невпопад, неловко смеется и оправдывается тем, что сегодня не выспался.       Все едва не летит к чертям, когда Сокджин ему подмигивает, одновременно указывая на свой василек.       Намджун с трудом досиживает до конца и, пока вся остальная группа что-то обсуждает с менеджером, в панике бежит до уборной. Успевает захлопнуть дверь кабинки и даже пытается защелкнуть задвижку, но кашель заставляет его согнуться пополам. Горло раздирает, в груди горячо, и на белом кафеле остаются капли крови с оборванными лепестками. Главное – одежду не запачкать.       Таблетки чуть не падают на пол. Намджун трясущимися руками выдавливает сразу несколько, закидывает в рот и давится, выплевывает одну и тут же глотает обратно. Его все еще штормит, и он стоит, склонившись над унитазом в ожидании того, что его сейчас вырвет. Тогда придется потратить еще лекарство, и до следующего посещения врача их может не хватить…       В этот раз его не тошнит, и в груди даже слишком быстро расплывается этот успокаивающий холод. Намджун тяжело дышит, откидывает голову назад, ударяясь затылком о ледяную стену, и ему даже становится немного легче. Если это в его состоянии вообще возможно.       Перед глазами все еще стоит улыбающийся Сокджин, и от этого видения, кажется, не избавится уже никогда. До следующего урагана в груди – несколько часов, но легкий ветерок никогда не стихает. Гребаная жизнь, гребаные васильки, гребаное ханахаки, гребаная любовь.       Гребаный, блять, Ким Сокджин.       Намджун выходит из уборной, на ходу поправляя волосы, и пальцами натыкается на уже помятую чайную розу.       Он очень любит чайные розы.       От этой мысли становится еще больнее.

***

      В какой-то момент Намджун едва не оступается. Лететь – далеко, падать – чертовски больно. Кажется, он практически утонул в том самом, что темным океаном переливается в глазах Сокджина.       День выдался слишком хорошим: танцевальная практика – с первого раза, текст новой песни писался легко, даже кофе был идеально приготовлен. В такие моменты, по закону вселенной, обязательно должно произойти какое-то дерьмо.       — Я нашел это в ванне.       Намджун не сразу отрывается от своего телефона, увлеченный хештегами BTS в твиттере, погодой на завтра, новостями шоу-бизнеса – но только не тем, что сейчас может разрушить все до основания. Он подозревает, что что-то не так, когда повисает идеальная тишина – Чонгук перестает дурачиться с Хосоком; хруст печеньем, раздающийся от Чимина, затихает; Тэхен выключает музыку в наушниках; кажется, даже мир за окном затихает. Поднимать голову почему-то в таком молчании невероятно тяжело.       Пальцами Юнги сжимает пластинку с пастельно-розовыми таблетками, вытянув ее от себя на расстоянии – будто бы боясь чем-то заразиться. Он держит ее с таким серьезным выражением лица, будто сейчас в его руках находилась судьба всего мира. На самом деле – всего лишь одного человека.       Хосок первый вскакивает, подбегая к Юнги и выхватывая лекарство, прочитывая название на обратной стороне, казалось, чтобы убедиться. Вертит в руках, растерянно рассматривает букву «h» на каждой таблетке и оглядывает встревоженные лица.       Кто? – повисает безмолвное в воздухе.       — Может, это просто ошибка какая-то? – бормочет Чимин, втягивая голову в плечи. – Декоративные, там… — он сердито оглядывается на громко фыркнувшего Юнги. – От кашля? Просто дизайн поменяли. И название. И… — замолкает, понимая, что несет полную чушь.       Взгляды устремляются на Намджуна, ожидая решения от лидера. А он молчит. Потому что нечего сказать. Потому что думает, где он так облажался? В последний раз точно убрал их в свои личные вещи. И в принципе редко с собой таскает такую большую пластинку. Замотался, забегался? Когда приступ настиг, не разбираясь, схватил и помчался в уборную? Куда-то опаздывал, потому и спешил, потому и забыл забрать улику из ванной? Идиот, идиот, идиот!       — Я думаю, что мы бы заметили, если бы это был кто-то из нас, верно? — нарушает тишину Тэхен. — Это же нереально сложно скрыть. Не то, чтобы я был специалистом, но…       — Звучит так, как будто это твое, — перебивает Чимин.       В ответ получает недоумевающий взгляд и нервный кашель Чонгука.       Положение спасает Сокджин. Спокойно забирает лекарство, рассматривает, потирает подушечкой большого пальца, выносит вердикт:       — Кто-то из стаффа забыл, — и смотрит почему-то на Намджуна.       «Догадался, — думает Намджун. — Точно догадался».       Пиздец.       Лекарство отправляется в карман джинсов Джина и тот со словами, что сейчас позвонит менеджеру, уходит из комнаты. Тишина висит еще какое-то время, давит на уши, дрожью пробегает по коже.       Люди все-таки бывают чертовски слепые.       — Это, наверное, тот визажист, — нарушает тишину Хосок. — Вот бедняга.       Шумное согласие сквозняком пролетает по комнате, а затем – будто время отмоталось назад: все возвращаются к своим делам, отчаянно не думая о том, что только что произошло.       Ханахаки – слишком специфичная, слишком редкая вещь для того, чтобы обсуждать ее наравне с другими болезнями. Где находится та самая грань между обычно любовью и той, которая переваливается через край, рассекая раскаленный воздух прямиком в объятия смерти? Как так выходит, что одним достается лишь легкая депрессия и незначительная моральная боль, а другим – кровавый кашель, тошнота от бесконечных таблеток и цветы, опутавшие организм, понемногу высасывая из него всю жизнь? Лекарства лишь два: полное отречение от любви или же поцелуй. Поцелуй-ответ, не жалость.       Намджун – самый несчастный человек на свете.       Сегодня он просыпается слишком рано и ворочается полчаса, пытаясь заснуть. Ничерта не выходит, поэтому чашка кофе, подоконник, открытая форточка и клубок в голове из мыслей, которые обязательно надо распутать, — подходящие компаньоны на эти несколько часов. Намджун делает глоток, второй, пялится вдаль и думает, что однажды это обязательно зайдет слишком далеко. Лучше бы этой чертовой терапии действовать побыстрее.       — Не спится? – спокойствие, опустившееся на пустую кухню, рушится вдребезги с первым звуком чужого голоса.       Сонный Сокджин в розовом свитере с высоким горлом выглядит так по-домашнему, таким теплым, что в груди сладко щемит, перебивая даже никогда не кончающийся легкий дискомфорт. Джин трет кулаками глаза – как ребенок, ей-богу – пытаясь проснуться, а затем легко взбирается на подоконник, облокачиваясь на окно. И смотрит сквозь полуоткрытые веки.       Намджуну немного тяжело дышать, а говорить он, кажется, и вовсе не может, поэтому прикрывает половину лица чашкой и делает вид, что страшно увлечен напитком, растягивая до бесконечности последние капли эспрессо.       — Хотел спросить, все ли нормально, — Сокджин не сводит взгляда, и от этого даже немного страшно.       — Лучше некуда, — буркает в ответ Намджун.       Получается как-то поломано. Прямо как вся его жизнь. Поцарапанная, вся в заплатках и пластырях, где-то криво склеенная скотчем. Такой вот он, нескладный и разбитый весь.       Они молчат, и Намджун даже рад, потому что если Сокджин скажет еще хоть слово, он не выдержит. На языке вертится целый вагон слов, которые хочется высказать уже давно. С того самого чертового момента, когда слишком часто стали сниться чужие губы по ночам; когда фансервис стал слишком фальшивым, слишком ненастоящим, и от каждого наигранного движения сердце дергалось и просило чего-нибудь искреннего; когда «лучший друг, опора, поддержка» превратился в… в непонятно что.       Сокджин сидит, не двигаясь, еще минут десять, а потом поднимается и уходит, ничего не сказав, не бросив даже взгляд. Тихо закрывается дверь. Намджун провожает его взглядом, морщится от спазма в груди и проклинает себя сто тысяч раз. Ему страшно хочется заговорить, признаться, хотя бы попытаться.       — Сокджин? – зачем-то окликает он – наугад, просто по надежде.       «Если услышит, выйдет – точно расскажу».       Но в ответ – лишь молчание. Давящее, топящее ненавистное молчание, и его не разрушает даже разбивающаяся вдребезги об пол кружка.       Тишина поселилась у Намджуна в груди, туманом осела на костях, сигаретным дымом клубилась в легких. Цветы, должно быть, любят тишину.

***

      До дня икс остается меньше недели, когда их снова отправляют на какую-то чертову фотосессию. С цветами. Полевыми.       Намджуну кажется, что жизнь слишком часто поворачивается к нему задницей.       Почему-то всегда, когда до финиша остается всего ничего, появляется какой-то непроходимый пиздец, после которого кажется, что вот-вот сдашься, упадешь на землю и просто-напросто подохнешь, наплевав на то, что заветный финал так близко, как не был еще никогда. Раннее утро; сонные люди одногруппники; бескрайний луг; три последних таблетки в кармане – подходящий расклад для смерти. Она обожает играть в карты. И побеждать.       «Четыре дня», — упорно думает Намджун, поправляет венок из ромашек, улыбается на камеру.       Десять сантиметров – столько отделяет его от губ Сокджина.       Фотографу они нравятся. Фотограф думает, что они двое смотрятся гармонично. Фотограф просит их попозировать вдвоем, без остановки щелкает фотоаппаратом и щебечет что-то про крайне удачные снимки. Намджун хочет его в жопу послать, но лишь послушно кивает и переводит взгляд на Джина.       Заглядывает в него, глубже, глубже – снова тонет в этом темном омуте, и в этот раз даже не барахтается, пытаясь всплыть. Окружающий мир становится все тише, будто бы кто-то периодически жмет кнопку понижения звука на пульте, картинка – расплывается. Остается только Сокджин.       Пещерные воды. Вот на что похожи его глаза. Неизведанные, загадочные и смертельно опасные. Намджун думает, что после смерти окажется в месте, похожем на это. Если он еще вообще жив, потому что жизнь его подозрительно напоминает какой-то ад.       Губы у Сокджина приоткрыты, и выглядит он как-то растерянно, и впервые за все время по нему можно понять, что он, кажется, с трудом контролирует себя. Сейчас он – как открытая книга.       Ненависть.       Или раздражение, или злость, или гнев – но что-то негативное, что-то взрывное. Что-то с алыми языками костра и ослепляющими искрами. Что-то такое несокджиновское.       Намджун, привыкший к безразличию, теряется. Настолько, что только с третьего раза понимает, что фотограф просит его поменять позу для последних кадров. Он отворачивается от Джина, задумчиво перебирает букет из ромашек в пальцах и кривит лицо в ухмылке – знает, что фальшиво, но на фото все равно будет не определить. Пора бы взять себя в руки, пора бы разгрести в себе все это дерьмо, пора бы снова стать тем надежным лидером, а не человеком, с трудом держащим себя в руках и с трудом скрывающий собственный недуг, подталкивающий его к могиле с каждым днем.       Четыре дня.       — Ромашки тебе идут, — негромко произносит Сокджин, когда они строятся для финальной общей фотографии.       Намджун с облегчением слышит в его голосе прежнее "наплевать".

***

      — Хен, ты куда-то собрался?       Последние, уже ненужные сейчас таблетки, летят в унитаз. Буквально на глазах они тают, окрашивая воду в розовый цвет, а потом исчезают в канализации. И из жизни.       Намджун закрывает дверь в ванную, на ходу натягивая рубашку и натыкается на вопросительный взгляд. Сонный Чонгук растерянно стоит в коридоре, преграждая выход.       Невовремя, невовремя, невовремя! Все невовремя!       — Чего?       — Ты куда-то собрался? – повторяет Чонгук вопрос, почесывая затылок.       — Да. Хочу пройтись.       — Час ночи, хен.       — Мне не спится.       Намджун обходит его и набрасывает легкое пальто, натягивает кроссовки, проверяет ключи в кармане. Кладет ладонь на дверную ручку.       — Хен, там холодно. Может, что-нибудь потеплее наденешь?       — Мне нормально.       Хен, хен, хен. Слишком много «хен» на одну ночь, слишком много ответственности. Слишком сильно хочется сдаться и повернуть назад. Слишком сильно хочется попытаться, и Чонгуку лучше отойти с дороги, не закрывать собой финишную прямую.       — Хен, я хотел с тобой поговорить…       — Вернусь – поговорим, - Намджун поспешно выскакивает из общежития, не желая больше ничего слышать. И видеть. И находиться там, где Сокджин так невероятно близко, создавая помехи, сводя с ума стрелку на компасе.       — Это важ…       Дверь захлопывается. Намджуну стыдно – он не должен вести себя так, он же лидер, четвертый по старшинству и вообще по-хорошему ему нужно прежде всего выслушать Чонгука, дать помощь, если она нужна.       Намджун останавливается у самого выхода из дома, понимая, что сейчас ходит по краю. Если повернет назад – сдержаться не сможет. Ворвется к Сокджину и выскажет все, что так давно глотал и терпел.       На телефоне высвечивается напоминание: «Последний сеанс». Нет. Нельзя поворачивать назад. Уже не сейчас.       Намджун любит васильки и Сокджина последние минуты в своей жизни.

***

      В кабинете темно – шторы плотно закрывают окна, не пропуская ни одного лучика света. И прохладно – кондиционер работает на полную мощность, на улице уже жаркий май, и с кожей лишь нежно соприкасается длинная ночная рубашка. Как из психушки, ей-богу.       — Вы все еще можете передумать.       Намджун с раздражением сдергивает пластиковую маску с лица и посылает самый злой взгляд, который только есть в его арсенале. Врач хмурится и нервно одергивает воротник.       — Я не поменял его в течение всего этого года, не поменяю и сейчас, за две минуты до. Я слишком…       Слишком долго терпел, слишком долго надеялся, слишком долго ходил по краю. Посылал влюбленные взгляды, с трудом контролировал собственные руки, грезил о чем-то далеком и несбыточном. Слишком любил.       — Хорошо. Ладно. Я… я пытался, — бормочет доктор скорее себе самому.       Он тычет Намджуну листом с отказом от претензий и тот оставляет подпись онемевшими пальцами. Ими же вновь натягивает маску на нос и медленно опускается на спинку медицинского кресла, сжимая кулаки на подлокотниках. От полумрака тянет в сон.       — Закройте глаза.       Намджун слушается. Он слышит, как врач щелкает что-то на пульте управления – аппарат начинает шипеть и гудеть.       — Еще раз напомню. После процедуры вы практически перестанете чувствовать эмоции, будут, я бы сказал, лишь отголоски – как положительных, так и отрицательных. Также могут некоторые побочные эффекты вроде хронического насморка…       Намджун нащупывает трубку, подведенную от аппарата, и с удовлетворением замечает, что она потеплела. Нос щекочет сладковатый запах, а потом белый полупрозрачный дым заполняет маску. Голова тяжелеет.       — Я все еще могу… вы знаете, многие совершают суи…       — Нет.       Он слышит вздох и чувствует прикосновение холодных пальцев к своему лбу – какое-то отцовское, будто бы благословление.       — Отдыхайте, Ким Намджун.       Услышать, как закрывается дверь в палату, не успевает – проваливается в длинный сон.       Коридор с бесконечным количеством дверей. Намджун идет чертовски долго, то срывается на бег, то останавливается, успокаивая сбившееся дыхание, то неспешно идет. Он пытается считать шаги, сбивается на пятьсот двадцать шестом, начинает снова – на этот раз доходит до трех тысяч, отвлекается на какой-то звук и чертыхается. Все сначала!       Конец пути появляется внезапно. Намджун просто жмурится, а когда снова открывает глаза – оказывается перед черной обшарпанной дверью с номером их общежития на покрытии. Вокруг – темнота.       Дверная ручка холодит ладонь. Намджун задерживает дыхание – перед чем? – и толкает.       Светло. Очень светло.       И чертовски холодно.       Сокджин кутается в свитер, растерянно бросает взгляд и улыбается:       — Привет.

***

      Намджун возвращается домой уже под утро. Он воровато озирается, идя по улице, и натягивает капюшон, придерживая его конец пальцами – потому что вдруг увидят? Бумажка с собственной подписью в кармане холодит не хуже легкого сквозняка.       В груди наконец разливается долгожданная прохлада. Вместе с ней завяли проклятые цветы, высасывающие из Намджуна жизненные соки весь этот долгий год, и он сплюнул последние лепестки, едва вырывается из оков глубокого сна. Ему заботливо подсунули горячее какао и нагретый плед, что-то спрашивали про самочувствие – он отвечал невпопад, судорожно глотая напиток.       Холодно. Чертовски холодно.       Видимо, это и был тот самый побочный эффект.       Намджун открывает дверь в общежитие и пытается проскользнуть бесшумно, но, как всегда, шумит – слишком громко закрывает дверь, и оглушительный хлопок пролетает насквозь все помещение.       — Черт.       Но, кажется, все еще крепко спят. Намджун облегченно вздыхает, вешает пальто на вешалку, скидывает ботинки и на цыпочках крадется на кухню, намереваясь сделать себе кофе – спать было все равно некогда. От каждого шага от ступней до самых кончиков ушей мурашками пробегает холод – кожа будто бы стала в несколько раз чувствительнее к этому.       Придется привыкнуть.       От горячего кофе становится чуть лучше, но ногам все еще холодно. Намджун выкладывает отказ претензий из заднего кармана штанов, кладет на стол, забирается с ногами на диван и, обхватив ладонями кружку, медленно делает по глотку, прислушиваясь к себе. Повисает жуткая тишина, и внезапно ее разрушает какое-то копошение в одной из комнат. Вероятно, кто-то проснулся.       Где-то приоткрывается дверь, и Намджун слышит голоса – кажется, Тэхена и еще кого-то. Он прикрывает глаза, уже готовый к расспросам и, в принципе, даже к тому, чтобы все рассказать. Все, что он так долго держал в себе.       — Хен, ты вернулся? – на кухню проходит Чонгук, сонно жмурясь и для шести утра выглядя чрезвычайно довольным. Можно сказать – светился радостью.       Радость.       «Что такое радость?» - растерянно думает Намджун. Скашивает глаза на коричневую жижу в чашке, вглядывается в узор на внутренней части, едва видневшийся из-за темной жидкости.       А он и не помнит.       — Угу.       Чонгук широко зевает и в принципе старается выглядеть сонным, но на лице то и дело возникает улыбка, а еще он косит глаза то в сторону Намджуна, то в коридор. Опять дурью какой-то мается?       Плевать. Намджун вновь подмечает за собой это чувство «все равно», и понимает, что оно ему, как лидеру, не очень полезно. Эмоции все-таки были чрезвычайно нужной штукой, пусть даже и с кровавым кашлем в комплекте.       — Ты чего довольный такой? — в кухню бодро заходит Хосок, на ходу вытирая мокрые после душа волосы полотенцем. Тянется рукой, чтобы взъерошить Чонгуку волосы, и тот даже не отстраняется, удовлетворительно хмыкая. – Все нормально?       — Да, просто отлично…       Хосок усаживается на стул, параллельно листая что-то в телефоне, и на Намджуна накатывает легкое чувство ностальгии. Примерно так же они сидели и день назад, и неделю, и месяц – но почему-то ему кажется, что это было давным-давно, чуть ли не в прошлом столетии. Почему же такое ощущение, что от его поступка жизнь окончательно разделилась на «до» и «после»?       Да потому что жить без эмоций, считай, вообще не жить. Намджун, придурок.       Холодно.       — Хен, - осторожно заговаривает Чонгук.       Хосок почему-то поднимает голову и открывает рот, чтобы что-то сказать, но почему-то передумывает, ограничиваясь предостерегающим взглядом, и утыкается обратно в твиттер, увлеченно смотря какую-то фотоподборку.       — Хен, я знаю, что это твои таблетки мы нашли в прошлый раз.       Он должен удивиться.       Удивиться.       Он, черт возьми, должен!       Должен ведь?       …       П л е в а т ь.       — Ага, — Намджун отставляет кружку на стол и встает, подтягивая сползшие с талии штаны. – Мои.       — Ханахаки.       — Они самые, — он медленно кивает, чувствуя себя роботом.       А он и есть робот. Сердце на месте, кровь качает, только грудь будто покрылась льдом, с каждым вздохом волна мороза проходит по телу, и ну, не может обычным людям быть настолько все равно!       — Хе-е-е-ен, — Чонгук почему-то глупо улыбается, и Намджун чувствует что-то неладное. Вот сейчас – чувствует. Отголосок, как и обещал врач – надувается и лопается мыльным пузырем где-то в животе, но ведь уже хоть что-то, не так ли?       Черт, как же звали его доктора? Знал ли он его имя изначально?       — А Сокджин…       — Ты и это знаешь? – Намджун хмурит брови и косится на Хосока, который почему-то мрачнеет с каждой секундой. Тот как-то подозрительно долго рассматривает какую-то бумажку, найденную на столе.       — Знаю, - глупо улыбается Чонгук.       Волнение вновь крохотной искрой вспыхивает где-то в желудке – слишком слабо, чтобы загореться, перерасти в тревогу, панику, но ощутимо.       — А еще я знаю, что…       — Гук.       Хосок растерянно встает с места, как-то сильно побледнев. Он медленно двигается к Чонгуку и протягивает тому отказ от претензий Намджуна.       «Дерьмово выходит как-то», - тускло проносится в голове. Вот вообще не клево все складывается. В пизду летит, если проще.       Чонгук, продолжая глупо улыбаться, забирает из пальцев Хосока бумагу и переводит на нее взгляд. Намджун как в замедленной съемке наблюдает, как исчезает с чужого лица улыбка, сменяясь гримасой… удивления? отвращения? отчаяния?       — Ты… ты что…       Чонгук вытаращивает глаза и переводит взгляд на старшего. Смотрит так потерянно, что сердце в груди должно сжаться, больно уколоться, заставить разреветься – а вместо этого оно лишь продолжает так же мерно биться. Сердцу наплевать.       — Ты… ты согласился? Ты сделал? – шепчет Чонгук и глядит с такой надеждой, выискивая в хене хоть какой-то знак, что «нет, все в порядке». Вот сейчас, сейчас он рассмеется, дружелюбно хлопнет младшего по плечу и начнет обсуждать с Хосоком готовящийся микстейп – как раньше…       — Согласился, — непонимающе тянет Намджун.       — Т-т-ты… ты надышался этой херней? И все? Все?       — Все, — растерянный кивок.       Повисает такая тишина, что, кажется, можно услышать, как растет цветок на подоконнике. Вцепился своими корнями в землю, тоже питается всем, чем подхватит там – только не в ущерб почве. Такие цветы – хорошие. А не вот эти, которые в грудь забираются и поселяются там болезненно-надолго. Чтобы жить долго и счастливо, чтобы умереть в один день со своим жилищем…       Хосок вдруг как-то странно дергается и тянется к Чонгуку, будто бы хочет его приобнять, но слишком резко. Намджун хочет поинтересоваться, что вообще нахер происходит, но не успевает.       Удар прилетает точно в нос, и тот мгновенно вспыхивает болью. Кровь течет по лицу, попадает в рот, заливается в горло – только кашля не хватает.       — Какого черта! – орет Намджун, натыкается спиной на стену и сползает, ощупывая собственное лицо. Не сломан. Но больно – чертовски.       — Ты! Ты сделал это! – Чонгук срывается на крик, рвется сделать еще удар – его со спины держит Хосок, вопит в ухо, чтобы успокоился, но лишь сам получает удар в живот и отшатывается назад, отпуская.       Макнэ делает еще несколько шагов, но не успевает нанести еще один удар – его останавливает взявшийся из неоткуда Тэхен.       — Какого хрена?!       — Отпусти меня, иначе я и тебе врежу! – Чонгук кривится, по щекам сползают соленые дорожки слез, в глазах плещет какая-то отчаянная решимость, стон умирающей надежды.       — Да что с тобой не так! – рычит Намджун, вытирает рукавом кровь и сплевывает на пол багровые капли. – Да, я согласился! Я сделал это, и это был мой осознанный выбор! Какая ебаная разница?       Агрессия обжигает его изнутри вместе с каким-то странным удовлетворением. Ну, хоть что-то он еще может чувствовать, так ведь?       — А такая! – раненым зверем ревет Чонгук и всхлипывает. – Сокджин… он же…       — Что здесь происходит?       В кухне будто кто-то одновременно всем выключил звук. Тэхен прерывает жалкие попытки утихомирить разбушевавшегося макнэ, тот с булькающим звуком давится собственной фразой, Хосок резко перестает шепотом материть все происходящее. А из Намджуна снова будто высасывают все эмоции. Ярость мгновенно спадает на нет, сменяясь уже привычной за эти часы апатией, а холод снова затопляет изнутри все тело. Там, где раньше бушевал целый ураган, едва ему стоило появиться в поле зрения, теперь царила ледяная пустыня.       Сокджин испуганно смотрит на окружающих. Тянет руку к Хосоку, дергается в сторону лидера, с ужасом скользит взглядом по зареванному Чонгуку и замирает, не зная, кому помочь первому. Лишь растерянно поднимает упавший стул.       — Почему вы громите кухню?       — Хен… он… он… — Чонгук прикусывает губу и кивает в сторону Намджуна. – Он все-таки… обрубил себе все.       Сокджин молчит. Горбится, опускает свои широченные плечи, отводит взгляд. Становится самым потерянным человеком на свете.       - Обрубил? – хрипло переспрашивает.       - Обрубил.       Намджун непонимающе смотрит на все это и хочет заорать, чтобы кончали весь этот долбаный цирк. Он спал сегодня черт знает где, надышался ебучим лекарством, ему пиздецки холодно и пиздецки наплевать, и так будет всегда, и ничего тут не поделаешь, и, блять, какое вообще им ебаное дело до их эмоций! Ну, поплакали и ладно – но драться то зачем?       Он уже открывает рот, чтобы высказать все это, но не успевает.       Потому что Сокджина тошнит.       Ему под ноги.       Тигровыми лилиями.       И все летит к чертям.

***

      Намджун последний раз курил семь лет назад. Да ему и нельзя – менеджер прибьет, если узнает, и на физической форме это сказывается. Однако, когда дверь балкона приоткрывается и из общежития выскальзывает Сокджин, безумно хочется ощутить успокаивающую сигарету между губ и горький дым в легких.       По вечерам еще холоднее, чем обычно, и даже свитер поверх плотной футболки не спасает.       – Держи. Согрейся.       От чашки с горячим какао становится немного теплее. Чужие пальцы на секунду задерживаются на запястье, постукивают по выделяющейся вене, обдавая холодом также, как раньше – нестерпимым жаром.       – Как ты?       Намджун пожимает плечами и делает глоток, наслаждаясь тем, как горячий напиток пробегает по горлу в желудок, согревая организм изнутри. Совсем скоро ему снова потребуется очередная доза тепла – прохлада слишком быстро возвращается на свое место. Хуже всего приходится по ночам: не спасает даже толстое одеяло. Как же он будет обходится зимой?       – Тяжелее. Но одновременно и легче. Ты… понимаешь, да?       «Тебе холодно так же, как и мне?».       Сокджин как-то криво улыбается и протягивает что-то в кулаке, но Намджун даже не смотрит – и так знает, что там. Отказ от претензий. В нижнем углу – изящная роспись, оставленная Джином, и печать врача, подтверждающая завершенность операции.       - Почти. У меня нет побочного эффекта. Разве что… - Сокджин с сожалением смотрит на свои ладони и потирает их друг об друга. – Они просто ледяные, понимаешь?       – Я думал, это ощущаю только я. Потому что…       – Нет.       Намджун в задумчивости прикусывает губу, поворачиваясь лицом к улице. Сжимает ладони вокруг кружки, пытаясь сохранить как можно больше тепла – но оно постепенно исчезает. Как и все, за что он так отчаянно цеплялся. Эмоции – и те проебал.       Он почти не вздрагивает, когда чувствует, как ледяные руки змеями заползают ему под свитер. Сокджин шумно выдыхает ему в шею, потираясь носом о плечо, ногтями легко щекочет грудь. От каждого прикосновения на коже расплываются маленькие искры холода, и даже большой глоток какао не помогает.       – Что ты делаешь?       Сокджин долго молчит, просто прижавшись к Намджуну со спины и обхватив его руками. Наверное, сделав это раньше, они бы просто сдохли на месте. От счастья.       Что такое счастье?       ...Как приторно.       – Просто пытаюсь понять, почувствую ли я что-нибудь хотя бы вот так, – шепчет прямо на ухо и зачем-то прикусывает мочку. – Однажды мне приснилось…       Что именно ему приснилось Сокджин не говорит, но по тому, как многозначительно он дышит в затылок, Намджун делает соответствующие выводы. Он просовывает пальцы правой руки в ручку кружки, а другой осторожно снимает чужие руки с собственной груди. Джин разочарованно отходит назад, но не спорит, и даже поправляет задравшийся свитер. Он прекрасно понимает, и совершенно не обижается. Больше не умеет.       – Ты знал, что мы наблюдались у одного врача?       Намджун качает головой и разочарованно отставляет пустую кружку на перила балкона. Губы перепачканы в какао, и он проводит рукавом свитера, мгновенно окрашивая крошечный участок ткани в светло-коричневый. Вот же досада…       – А я-то думал, чего он так упорно пытался меня заставить тебя поцеловать.       – Ну и поцеловал бы, – абсолютно без упрека говорит Сокджин. По-другому и не может.       – Так я думал, тебе похер, – Намджун жмет плечами и поворачивается к нему лицом, опираясь бедрами о перила. – Ты же у нас мистер аромантичность, все такое… Хен хеном, а влюбиться способен только в своего плюшевого Марио.       – Тебе бы не пошли усы, – Сокджин очень сильно старается рассмеяться, но выходит слишком фальшиво. – Так что ты не прав.       Он делает шаг, другой, и оказывается практически вплотную к Намджуну. Тот косит глаза на дверь балкона, проверяя, не стоит ли там кто-то любопытный, а потом снова переводит взгляд на чужое лицо – должен буквально летать от счастья, а на деле лишь прикидывает, сколько в сантиметрах сейчас расстояние между их носами?       – Те таблетки были тоже мои, – Сокджин переходит на шепот, делая вид, будто срывается на него. – И…       – Вот же ты сволочь, я тогда чуть не умер – боялся, что меня раскроют.       – Тебя и раскрыли. Чонгук подсмотрел, как ты блюешь васильками, только рассказал мне слишком поздно.       Намджун резко хватает Джина за подбородок и больно сжимает пальцы. Тот морщится, но терпит, и даже глаза прикрывает – все как положено. Как все нормальные люди, которые целуются, ходят в парке за ручки и радуются каждому звонку друг другу. Любят. А не блюют цветами в разных углах, а потом проебывают нормальную жизнь, стоя буквально в шаге от истинного счастья.       – Я просто хочу попытаться, – бормочет Намджун и тянется вперед.       У Сокджина руки ледяные, а губы – горячие, и толкаться языком ему в рот даже приятно, особенно с контрастом с холодными пальцами, которые вновь по-хозяйски забираются ему под одежду. Намджун действует нагло – как делал бы, если бы любил до сих пор: посасывает, прикусывает, с лихвой забирает то, чего ему не хватало весь этот чертов год. Он чувствует усталую улыбку сквозь поцелуй и наконец подается назад, напоследок мазнув языком по чужой губе.       – Ну, и как тебе?       Сокджин хмыкает.       – Мне уже очень давно не было так охуительно плевать.       Намджуну ничего не остается сделать, кроме как согласиться. Джин классно целуется, у него вкусные губы и кожа приятно пахнет, да и вообще – приятно полизаться с красивым человеком. Но чего он хотел? По волшебству в груди снова расцветет волшебный цветок, от которого по венам кровь потечет быстрее, и эмоции вернутся к своему хозяину? Это не сказка, в которой от прикосновения губ все становится «долго и счастливо». Вернее, становится. Но только если поспешить.       Сокджин вот не успел.       – Тебе идут ромашки…       Намджун в ответ цепляет на лицо натянутую улыбку и думает, что тетушка Фортуна его слишком недолюбливает. Или это он просто слепой идиот, который был настолько погружен в себя, что не заметил того, что происходит прямо под носом. Жизнь летит к чертям – и он умудрился прихватить пассажира.       – …но тигровые лилии больше, – договаривает Джин. – Мне особенно нравилось ими блевать после риса – они его, оказываются, страшно не любят.       – Ты меня упрекаешь? – скалится Намджун.       – Прости за васильки.       – Да к черту.       И правда – к черту. К черту любовь, к черту эмоции, к черту цветы, так красиво смотрящиеся в волосах. Рассветы, проведенные вместе, сцепленные вместе руки, темные ночи – такие, чтобы под их покровом укрыться и творить то, о чем в приличных местах не говорят. Совместные песни, притворное ворчание, потому что «Джин, снова в пять утра встал, ну переживем мы один день без нормального завтрака». Ухмылки на фанмитингах, перешептывания на выступлениях, многообещающие взгляды, от которых сердце билось быстрее. Поддержка, забота, опора. К черту.       Намджун прячет ладони в рукавах и скрещивает руки на груди, пытаясь хоть немного согреться. Сокджин понимает – и не трогает его, отходя на несколько шагов. Небо темнеет – розовый закат переливается в сиреневый, а затем на город тоскливым покрывалом опускаются сумерки. Облака бегут с каждой секундой все быстрее – ветер поднимается.       – Не замерзнешь?       – Похуй.       Намджуну плевать.