Австралия

      Ровно гудели двигатели огромного авиалайнера, Гарри Поттер по привычке пытался подслеповато щуриться, рассматривая пейзажи через иллюминатор, пока в очередной раз не вспомнил, что очки-то ему больше и не нужны. За тонкой прозрачной преградой были разноцветные прямоугольники, меж которых изредка встречались большие города, сверкавшие, будто огромная гирлянда, грудой брошенная на пол. Необъятный, ошеломительных размеров мир стелился под белоснежным крылом. Гарри представил себя на метле и, как в насмешку, на экране монитора в спинке кресла перед ним вспыхнула температура за бортом. Парень подумал про себя, «А потянут ли такой холод согревающие чары?» Впрочем, неважно. После второго мая многое стало неважным, а некоторое, наоборот, подскочило в его жизненных приоритетах так невероятно, несмотря на то, что иметь это он не мог себе позволить.       Гарри повернул голову, чтобы уткнуться в копну каштановых волос на своем плече. Их хозяйка мерно дышала, обняв его за талию. Чтобы ей было удобнее отдыхать, они подняли подлокотник между креслами. Сам Гарри, с того дня почему-то очень мало спал, очень. Иногда по нескольку дней удавалось вырвать на сон не более двух часов в сутки. Проходящая стюардесса улыбнулась, а он постарался поморщиться, как можно более незаметно. С того дня им улыбались все, причем зачастую даже искренне и по-доброму. Хотя нельзя сказать, что Гарри это сильно раздражало, нет скорее это не вызывало больше чувств… почти никаких. Он вообще больше старался сидеть у Черного озера, почти в полном одиночестве.       Гермиона называла это состояние мудрёными терминами «посттравматический синдром» и «депрессивное расстройство», говорила, что есть специалисты, на что Гарри безмолвно отвечал «Да мне и так неплохо!» Это «неплохо» выводило её из себя просто со страшной силой. Она даже по морде ему разок залепила и убежала, чтобы через пять минут вернуться и целый час бормотать извинения вперемешку с рыданиями. Трясла его потом, спрашивала. Все понять никак не могла, ведь когда они пришли в Хогвартс Гарри таким и близко не был. Не был…. А вот из леса его принесли уже таким. Что же произошло в лесу, не знала даже она.       Рыжая, когда он так стал называть Джинни? Ладно, рыжая оказалась нетерпеливой, обняла и объявила, что наконец-то они вместе. Гарри тогда даже рот открыл, чтобы спросить с кем это она вместе. Грязная вышла сцена, надо признаться, думал потом Гарри. Уизли, именно во множественном числе, орали на него, мол, на фоне потери Фреда расставание с несчастной девочкой просто подло и омерзительно, а ведь Уизли так много для него сделали. Гарри тогда смотрел на сломанные чары потолка Большого зала, там, где раньше было небо, а теперь проглядывали потемневшие от времени деревянные балки крыши и думал, а вспомнит хоть кто-нибудь, кого потерял он? Взгляд с потолка соскользнул, нечего там было рассматривать, и упал на кареглазую ведьму с блестящими от слез глазами, она стояла рядом с долговязым рыжим, обнимавшим её за талию, якобы его лучшим другом, который тоже на него орал, а она молчала, уткнув взор в пол. Гарри задержал на ней взгляд и отвернулся.       Ушел он тогда и из Большого зала, и из Хогвартса, третье мая это было. Его кто-то пытался остановить, говорили какую-ту бессмыслицу и даже за руки хватали, за руки это Гермиона, конечно. Осталась стоять в коридоре. А Гарри, пройдя мимо Макгонагалл, которая, тоже почему-то плакала, зашел в её кабинет, будто так и надо, бросил порох и оказался в доме Сириуса, где самого крестного давно уже не было. Камин вслед мигал, но Гарри первым же делом отключил его. Сколько он там провел времени, Гарри не считал. Но колотившая его кулачками по плечам Гермиона плакала, что-то около двух месяцев. Именно столько ей с Минервой и Кингсли потребовалось, чтобы взломать защитные чары старого особняка.       Они нашли его в гостиной, где парень сидел в кресле, а рядом поскуливал обезумевший Кричер, обрадовавшийся вторженцам, как родным, вернувшимся после долгой разлуки. Но в ноги кинулся он только Гермионе, забыв обо всех своих оскорблениях и недовольствах, подвывая что-то о последнем Блэке. Они вдвоем рыдали над сидевшим, как манекен Гарри. Макгонагалл стояла рядом и, кивая, занималась тем же самым. Кингсли мрачно вздыхал и молчал с непроницаемым лицом. С Гарри все было в порядке, он спал, ел и сидел в кресле, просто не хотелось ему ничего, бывает ведь такое? После этого вторжения Гермиона у него стала появляться минимум раз в день, рассказывала что-то про Нору и Рона. Более неинтересной темы, по скромному мнению молчавшего Гарри, и найти было нельзя. Кричер таскался за ней хвостом, забыв даже про портрет Вальбурги, а однажды даже вызверился на неё так, что та молчала неделю, ошарашенно поглядывая на «грязнокровку».       Когда он спросил у неё, зачем она рассказывает про долговязого предателя, Кричер упал в обморок от того, что Гарри наконец-то проявил к чему-то интерес, а Гермиона сначала вскинулась от радости, а потом зашипела от злости. Забормотала возмущенно что-то про жениха и что он не предатель, а и вовсе их лучший друг, после чего выскочила в камин. Друг. Гарри попросил Кричера закрыть камин снова, не дай Мерлин «друг» навестить решит, а фраза про жениха и вовсе как-то задела. Тот на радостях, что Гарри наконец-то заговорил, камин закрыл, но привело это только к ремонту входной двери, которую на следующий день «Бомбардой» вышибла Гермиона, которой пришлось аппарировать на площадь. Она была с пакетами из продуктового магазина и очень злая. Снова дала ему по морде и снова плакала на плече, умоляя вернуться. Гарри, правда, искренне не понимал, к кому ему возвращаться.       Она показывала ему колдографии и даже фотографии, не подозревая, что делает только хуже. Люди на них были либо мертвы, либо недоступны, вернее, недоступна. Гермиона действительно старалась, несмотря на его вопрос, даже попыталась привести этого рыжего. Гарри слышал, как она его умоляющим тоном просила поговорить с ним. Почему-то стало противно, что она вот так вот униженно умоляет своего парня совершить абсолютно обыкновенный поступок. Наконец рыжий с видом великого одолжения шагнул в гостиную и попытался заговорить, а Гарри просто приказал Кричеру немедля вышвырнуть его вон. Гермиона стояла, закрыв мокрое лицо руками, которые вздрагивали в такт плечам. И Гарри тогда произнес, наверно, самую длинную речь с того самого дня, Кричер снова вырубился. Он сказал, что она не должна позволять с собой так обращаться, что она заслуживает намного, намного большего и вообще счастья. Она смотрела на него, открыв рот, а потом снова рыдала на его плече. Гарри помнил – это была его роль, выступать плечом для её слез. Он сказал ей это и отстраненно задумался, сколько же она сможет их выплакать. А потом она снова начала орать, на этот раз кричала, что ей этого мало и она хочет или даже требует, чтобы он вернулся к ней весь и целиком.       Гермиона несколько следующих дней приходила очень тихой и задумчивой. Она даже с Кричером поплакала всего один раз, чем, как показалось Гарри, его расстроила. А потом, придя как-то на обед, Гермионе и Гарри пришлось прерваться, потому что загорелся камин, который Кричер включал постоянно, чтобы ей было удобнее. Гарри, положив вилку с ножом на тарелку, невольно вслушивался в очередной скандал. Голос долговязого предателя орал что-то про никчемных маглов, от которых нет никакой пользы, а Гермиона на грани визга и слез возражала, что эти самые маглы её родители, которых она любит и по которым невероятно скучает. Рыжий вопил, что он ей запрещает и требует немедленно вернуться в Нору. И снова ему показалось, что семейная сцена вышла уж очень грязной. Гермиона вернулась за стол, руки тряслись так, что она уронила вилку прямо на белоснежную скатерть, посадив пятно от соуса, чем сильно возбудила Кричера, дико скучавшего по работе. Наконец она полностью потеряла контроль и разрыдалась, невнятно умоляя Гарри вернуться, наконец, к ней, потому что одна она всего этого не выдержит.       Тогда Гарри и предложил ей поехать с ней за родителями, которые вроде бы в Австралии, насколько ему было известно. А заодно напомнил о своих недавних словах. Гермиона неверяще посмотрела на него и, всхлипывая, встала, обошла стол и села к нему на колени, сдавив в таких знакомых объятиях. Гарри скользил ладонями по её спине и молчал. Потом было короткое планирование, в котором Гарри не участвовал, а следом и аэропорт, который он и вовсе видел в первый раз. Увидев его расширившиеся глаза, Гермиона вытерла свои и, шепотом помянув Дурслей, начала рассказывать, что это такое и для чего. Прервала её лекцию только начавшаяся регистрация рейса Лондон - Сидней. Так Гарри и оказался в самолете с Гермионой, направляясь едва ли не за полмира.       Стоматология, к которой они подошли, размещалась в одноэтажном белом здании, в котором были широкие стеклянные двери. Гермиона сжимала руку Гарри так, что та уже побелела, но он не жаловался, потому что случай был из ряда вон. Стоило им войти, как на Гермиону, взяв разбег, накинулся огромный рыжий кот, который громко, как показалось Гарри, плакал или даже рыдал. Когда котик врезался в грудь, девушка аж пошатнулась от удара. Кот орал и истошно вылизывал её лицо, напоминая своим поведением скорее собаку, а она плакала, сжимая его в объятиях. Конечно, Гарри знал Живоглота, и ему было приятно снова его встретить. На шум вышли мужчина и женщина, в которых Гарри мгновенно опознал родителей Гермионы, они были одеты в медицинскую униформу, но все равно узнаваемы. Эмма и Дэн Грейнджеры, хотя сейчас их звали по-другому.       Гарри тронул уткнувшуюся в кота Гермиону рукой за плечо, та подняла голову и уже и так текущие слезы брызнули еще сильнее, заставив старших пока-еще-не-Грейнджеров недоуменно забеспокоиться. Посетителей в клинике не было, поэтому Гарри палочкой запер дверь, заодно перевернув табличку на «закрыто». Следующие полчаса стоматологи сидели на диванчике под чарами, а Гермиона взмахивала палочкой пока наконец, не сдалась и не разрыдалась Гарри в грудь причитая что ничего не получается и, наверно, она что-то сделала не так, вследствие чего теперь она сирота. Этого Гарри, конечно, допустить не мог. За эти полчаса многократных повторений он выучил заклинание и под всхлипывания Гермионы отодвинул её, взмахивая палочкой. Ему почему-то показалось, что ей просто не хватает силы обратить чары забвения. Так оно и оказалось.       Гарри сидел и думал, хорошо, что хоть кому-то есть к кому возвращаться, особенно если это Гермиона. В холле стоматологии воцарился какой-то счастливый ад. Счастьем плескало, как от патронуса. Гарри встал и тихо вышел, чувствуя себя лишним на этом воссоединении. На другой стороне улицы была скамейка, где он и сел, развалившись, а рядом вспрыгнул оглушительно мурчащий Живоглот, который время от времени ободряюще толкал его своей сплющенной мордой в плечо, будто благодаря за то, что привел её к нему. Они сидели там вдвоем, Живоглот мурчал, как мотоцикл, а Гарри смотрел на проезжающие машины и прогуливающихся людей, которые даже не знали, кто такой Волдеморт. Это было даже немного смешно, имей он возможность смеяться.       Двери хлопнули, и на улицу вырвалась Гермиона, обнаружившая, наконец, отсутствие своего друга. Она завертела головой, отчего пышные волосы взлетели, и, увидев Гарри, замерла на несколько мгновений. Он сидел на скамейке напротив, а рядом столбиком застыл Живоглот, изображая из себя памятник шведскому коту Тутти. Люди останавливались и фотографировали их, а Гарри ждал Гермиону. Сзади открылись двери, и голос матери спросил Гермиону, об этом ли парне она говорила. Та кивнула и отчего-то снова прослезилась. Беспорядочные черные волосы, пронзительно яркие изумрудные глаза и бесстрастное выражение лица. Да, это был он и в то же время не он. Они с Живоглотом оба походили на модели для фотографий.       Заметив, что Гермиона вышла, они почти синхронно встали. Этим вечером, конечно, был праздничный ужин, с которого Гарри рано ушел и, уже лежа в постели, слышал, как вышедшая в сад с родителями Гермиона, всхлипывая, рассказывала что-то про войну, посттравматический синдром, отсутствие интереса к жизни, почти постоянное молчание и про свое отчаяние. На следующий день она повела Гарри на пляж, где с удовлетворением заметила, что изумрудные глаза волшебника не отрываются от её фигуры в маленьких тряпочках купальника, которая постепенно становилась золотистой. Гермиона даже позволила себе тень надежды вытащить, вылечить своего лучшего друга. Вернуть в его обычное состояние, когда можно с ним поговорить и посмеяться. Дни шли за днями, Грейнджеры занимались продажей имущества, а Гермиона пыталась отогреть Гарри океаном и солнцем, правда, не очень-то и получалось.       Гарри остался на пляже, когда в доме разразился грандиозный скандал, запахло даже спонтанным выбросом магии, чего с Гермионой не случалось с десятилетнего возраста. А все потому, что Дэн Грейнджер неосторожно обмолвился о ненормальности парня и о специализированных клиниках. Гермиона, у которой после войны тоже были изрядно расшатаны нервы, орала, как Баньши, да и Живоглот, словно вторя хозяйке, злобно укусил Дэна за ногу. Грейнджеры были в ступоре, не ожидая от своей обычно сдержанной дочери подобного поведения. А та орала, что если бы не этот «ненормальный», то им бы всем ад показался раем, не говоря уж о том, что память вернул им именно он, потому что у Гермионы не получилось. Кричала, что он, несмотря на свою якобы «ненормальность», поехал с ней и помог их найти.       Гермиона примчалась на пляж и, схватив ничего не понимающего, но молчавшего Гарри, потащила его домой в свою комнату. От своего первого раза девушка не ждала ничего особенного, в умной литературе мнения были однозначными. Однако Гермиону это не останавливало, как, впрочем, и Гарри, который раздевал девушку с тем же рвением, что и она его. Вот тогда-то она и доломала свое безграничное доверие к печатному слову. Её первое занятие любовью, иначе Гермиона называть это отказывалась, было настолько фееричным, что она со смущением обнаружила все те симптомы, которые, как ей раньше казалось, были только в дешевых женских романах. Сжатые пальцы на ногах, подгибающиеся колени, стоны в голос, бурные оргазмы и прочее и прочее. Почему ей не было особенно больно, Гермиона не знала, но многократные оргазмы её более чем устраивали. Но больше всего ей понравилось, когда она, смущаясь, задала вопрос и выяснила, что первый раз был не только у неё, а еще и у него. Хотя раньше она думала, что Джинни уже успела проделать это с ним.       До отъезда им оставалась неделя, и Гермиона использовала ее всю целиком и без остатка. Она с восхищением наблюдала, как на лице Гарри появляются эмоции не только во время занятий любовью, но и в повседневной жизни. Сейчас она жалела, что не догадалась затащить его в постель раньше, но намеревалась восполнить это упущение в дальнейшем. Весь этот бред про сестер и братьев окончательно выветрился у неё из головы после первого оргазма и сияющих зеленых глаз. Про Рона она и не вспоминала, его лицо осталось невыразительным пятном в мутном мареве закончившейся гражданской войны. Гарри оказался способным учеником, несмотря на то, что они оба вступили на неизведанную территорию. Когда Гермиона впервые ощутила его язык на своей самой чувствительной точке, то получила свой оргазм немедленно, и это было восхитительно. Впрочем, в долгу она не осталась.       Когда они приземлились в Хитроу, шел сильный дождь, который обрадовал и сентиментально восхитил старших Грейнджеров, соскучившихся по родине. Гарри с Гермионой, напротив, заскучали, они вдруг обнаружили, что теплые пляжи Тихого океана подходят им куда лучше, нежели промозглые воды Атлантики, не говоря уже о Северных или Ирландских морях. Их старый дом встретил гостеприимным уютом и накрытым ужином, который обеспечил Кричер, безмерно благодарный Гермионе, оказавшейся способной добиться такого прогресса с Гарри.       Ужин проходил прекрасно, чемоданы доверили распаковать нетерпеливому Кричеру. Старших Грейнджеров, вернувшихся на родину, интересовало буквально все. И в особенности происходящее в магическом мире, из-за которого им столько пришлось пережить и столько потерять, если говорить об их дочери. Гермиона рассказывала о Министерстве магии и царивших там недавно коррупции и расизме, о Хогвартсе и Косой аллее. Пока, наконец, улыбающаяся Эмма не спросила Гермиону о Уизли, а та на волне эйфории ответила, что отец её парня Рона занимает сейчас куда более высокую должность, нежели раньше, а это позволяет надеяться на перемены в обществе. Лишь несколькими десятками минут позже она осознала, что именно умудрилась сказать.       Гарри показалось, будто его губы превратились в деревянные или, может быть, в нарисованные, потому что неестественная улыбка не желала сползать с его лица. Он извинился и, встав из-за стола, ушел якобы в туалет, откуда и аппарировал на Гриммо 12. Осознавать, что все, что было между ними в Австралии, осталось в Австралии и теперь она, как ни в чем не бывало, вернется к рыжему, было невыносимо. Разговаривать, что-то выяснять - не хотелось. Если ей нравится такое к ней отношение рыжего, которое он неоднократно демонстрировал за последнее время, то кто он такой, чтобы мешать.       Посланный Гермионой через некоторое время вдогонку Кричер сообщил ей, что особняк на Гриммо пуст. Гермиона никогда не была глупой, и поэтому ей не потребовалось много времени, чтобы понять, почему он ушел. Подумал, наверно, что родителей нашла, его более или менее привела в порядок, и теперь пришло время вернуться к привычной жизни в Норе. Редко выпадали моменты, когда Гермиона настолько сильно злилась на себя. Гарри с этой своей чертой всегда ставить интересы других впереди своих и не мог поступить иначе.       Спустя месяц, ночью, Гарри стоял на подсвеченной золотистой подсветкой смотровой площадке Эйфелевой башни. Она была закрыта крупноячеистой сеткой, а по периметру были расставлены перископы. Париж простирался под ним, как на ладони, заставляя задыхаться от восхищения. За этот месяц Франция была пятой страной, которую посетил Гарри, путешествующий по континенту и пытавшийся забыть Австралию.       Прохладный из-за высоты ветер свистел в сетке, тросах и антеннах, а заодно скрыл хлопок аппарации позади волшебника. Гермиона подошла и, обняв руку застывшего Гарри, встала рядом, разглядывая ночной Париж. Прошло довольно много времени, пока они вот так стояли, безмолвно общаясь, а потом Гермиона развернула его к себе, зарываясь рукой в непослушные волосы, и глубоко поцеловала. Этот поцелуй был долгий, нежный, страстный, он давал Гарри ответы на невысказанные вопросы, заодно развеивая все его сомнения и заверяя его, что Австралию не нужно забывать, ведь они оттуда никогда и не уедут.