Три важных для них слова

      Вечер суетливо опутывал город в свои сети, плавно приближая начало ночи. Через два или три часа окончательно стемнеет, но пока это время не настало и глаза еще видят, а руки уверенно держат мяч, они продолжают отдавать и принимать пасы. Так у них повелось с первого года старшей школы: тренироваться вместе каждый вечер, пока один из них не признается, что уже не видит ни зги. И им это нравилось. Нравилось ощущать шероховатость старого мяча в ладони, слышать чужое дыхание, чувствовать друг друга на уровне импульсов. За два с половиной года, проведенных бок о бок, они привыкли один к одному и научились понимать с полуслова, общаясь лишь взглядом. Это было сродни интуиции, только в тысячи раз сильнее.       — Кагеяма, я уже ничего не вижу, — первым, как и в большинстве случаев, выбыл Хината. Рухнув животом прямо в осеннюю траву, рыжик зарылся в нее лицом и раскинулся звездочкой. Мяч осторожно спланировал где-то в ногах, и Кагеяма, бросивший его, сел рядом с напарником. Бегло взглянув в его сторону, Тобио взъерошил свои темные волосы и закусил губу. Эти непослушные огненные вихри, большие шоколадные глаза, искристый смех, лучистая улыбка — он любил их в Шое, как и любил его невысокий рост и слишком острые для подростка плечи. Яркий и теплый, он ворвался в жизнь Кагеямы летним солнцем и остался в ней навсегда. Он привык различать эмоции Шое, меняющиеся с немыслимой скоростью, привык даже не видеть, а чувствовать его рядом. И за эти два с лишним года Кагеяма понял: интуиция тут ни при чем. Он любит Хинату, любит таким, какой он есть. Этот странный мальчишка неосознанно заставил его измениться и дал то, в чем Тобио нуждался больше всего, — доверие, поддержку, спасение от одиночества, готовность всегда быть рядом. И Шое был. И Кагеяма сам не заметил, как влюбился. Но он заметил, что месяц назад Хината разгадал его чувства. Только не трогал эту тему и ловко, даже почти профессионально от нее уходил.       — Что такого ты на мне увидел? — в глазах Хинаты, повернувшего к нему голову, насмешливо блеснул огонек, исчезая почти сразу в прохладе ноябрьских сумерек. Кагеяма заметил, что стало действительно холодно — зима на подходе. А за ней и весна, вернее, март — их последний месяц в качестве старшеклассников Карасуно. Последний месяц, проведенный вместе. Они уже третьегодки и, возможно, совсем скоро пойдут разными дорогами. Потому-то Тобио очень рад, что в этом году их с Шое определили в один класс.       — Задумался, вот и смотрю, — в голове сотни, тысячи, мириады тысяч слов, но выдавилось только это. Еще рано раскрываться окончательно, он не готов. Но завтра он это обязательно сделает. Тобио говорит себе так каждый день и каждый день не выполняет. — Скоро конец года…       — Думаешь о нашем последнем матче и поступлении? — в обычно задорном голосе Хинаты прозвучали соглашающиеся нотки, и Тобио догадался: Шое думал о том же.       — Куда будешь поступать? — сердце забилось в бешеном ритме, но он не мог не спросить. Хината рассмеялся. Даже если для него это пустяк, для Кагеямы это чуть ли не вопрос о разрушении вселенной. Хотя нет, вселенная его совсем не волновала, ведь Шое заменял ему весь космос и его измерения разом.       Хината перевернулся на спину, устремляясь взглядом к еще едва заметным звездам. Им уже давно нужно было поговорить об этом, но Тобио колебался, а Шое и не думал начинать разговор первым. Хотя порой в его глазах Кагеяма видел странные отблески.       — В Токио, — все та же улыбка и хитрые чертята во взгляде. — Меня Кенма зовет, так что буду поступать к нему.       — Вот как.       С Козуме Кенмой Хината знаком с первого года старшей школы, и все в команде Карасуно и Некомы знали, что они близки. За последнее время эти двое и вовсе стали чуть ли не лучшими друзьями, активно общаясь в сети и регулярно перезваниваясь по телефонам. Кагеяма понимал, что это глупо, но невольно завидовал и из последних сил старался не ревновать и тем более не палиться. По крайней мере, к нему Хината никогда не обращался по имени. Да и отношения их «потеплели» лишь в середине прошлого года. До этого они больше собачились, чем говорили, пару раз даже дрались, но смирительный кулак Савамуры, а после и Энношиты, и шуточки Тсукишимы успокаивали мгновенно. Впрочем, мирились они всегда так же легко, как и ссорились, так что проблем в общении не возникало ни разу.       — О! — Хината резко сел, и Кагеяма, сбившийся со своих мыслей, повернулся к нему. — Кагеяма, а почему бы тебе не поступать со мной? Ну, в Токио. Ты все равно в графе универа написал «Куда пройду», мне Такеда-семпай сказал.       Тобио одарил его скептическим взглядом и уставился себе под ноги. Один раз он уже промахнулся с поступлением при выборе старшей школы, не хотелось бы повторений. Но с другой стороны, благодаря этому промаху он стал близок с Хинатой. Может, не так уж страшно попробовать?       — Решайся уже, — Шое подполз поближе и замер, стоя на четвереньках и с по-детски невинной мольбой глядя на товарища. Его огромные глаза так близко казались еще больше, и Кагеяму это завораживало и… погребало. Он тонул в них, словно ложка в топленом шоколаде. — Там такая крутая команда! Ну? Пожалуйста, — Хината сделал настолько мило-невинное личико, что Тобио не раздумывая согласился. И уж точно не из-за какой-то там команды.       Посмотрев на окончательно счерневшее небо, Шое вдруг попросил то, что в последнее время стало для них чем-то вроде обряда, понять который могут только они.       — Кагеяма, а скажи наших три важных слова, — произнес Хината, вставая с травы. По его мягкой интонации Кагеяма понял, что он улыбается.       — Я тебе пасую, — хмыкнул Тобио, поднимаясь вслед за Шое, и подобрал мяч, тут же швыряя его приятелю. Шое среагировал мгновенно, отбивая его вверх и продолжая легонько подбрасывать над собой. Наблюдая за этим, Кагеяма усмехнулся. Одного только такого диалога достаточно, чтоб на обоих нахлынуло невесомое, но все равно ощутимое счастье.       — Ну, пора бы и по домам, а то вон как темно!       — Угу.       Несколько издевательски коротких минут они шли по оголенной, свободной от людей и машин дороге и, вслушиваясь в шорохи велосипеда по асфальту, думали каждый о своем. Хината — наверняка о волейболе, Кагеяма же — о Хинате. Тобио ступал специально медленно, оставаясь чуть позади, чтобы спокойно разглядывать этого вечного мальчишку и подмечать в нем все новые детали. Например, что волосы Шое заметно отросли, да и сам он за этот год вытянулся, хотя по-прежнему ниже Тобио на полголовы — не он один прибавил в росте. Хината насвистывал какой-то мотивчик, довольно знакомый, но Кагеяме никак не удавалось его вспомнить. А через минуту ему и вовсе стало все равно. Потому что через минуту он сделал то, чего, по меркам его глупого сердца, делать было необязательно.       — Шое, — любимое имя сорвалось с губ раньше, чем Тобио понял это. А понял почти сразу — по смутившемуся Хинате, замершему возле фонаря. Тобио тоже покраснел, мысленно радуясь, что не успел шагнуть на свет.       — Т-ты никогда еще не звал меня по имени, — заметил Шое, неловко дергая руль велика из стороны в сторону и делая вид, что в данный момент для него это — самое увлекательнейшее занятие на свете. — Хотя ты прав, мы общаемся уже столько времени… Пора бы начинать уже, да? — улыбка вновь коснулась его лица, и Тобио неосознанно залюбовался этим невинным жестом.       Решив отныне обращаться по именам, они разошлись, чтобы завтра встретиться снова.       Так проходили дни, ненавязчиво складываясь в недели, а те, в свою очередь, в месяцы, приближая конец декабря. А вместе с ним и день рождения Кагеямы, который они отметили своим старым составом. Танака и Нишиноя умудрились даже где-то достать алкоголь, и в результате все наклюкались в зюзю. Шое так и вовсе рвало, и Тобио, как самому трезвому из всех, не считая Савамуру и Тсукишиму, пришлось просидеть с ним до утра. Дайчи же тактично занялся другими, в частности Сугаварой, что опьянел самым первым и теперь умирал на диване, жалуясь на жизнь стоящему рядом вазону. В ту ночь пьянющий, как сапожник в поселке, Хината сказал, что Тобио ему нравится, но ответить Кагеяма уже не смог: парнишка уснул, прямо так, в руках Тобио и все еще обнимая его за шею. Наутро он, конечно, ничего не вспомнит, но Кагеяма не обидится. Главное, теперь он знает, что приятен Хинате.       Следующим особенно ярким моментом в жизни Кагеямы стала их последняя игра, проводимая в начале января. Утомленные первым сетом, когда-то первогодки, а ныне вот-вот выпускники отдыхали, налегая на воду, и косились на младших. Когда-то и они были такими же неопытными и самоуверенными, полными сил и желаний свернуть горы и переплыть моря. Такими они остались и сейчас, разве что пыл немного поубавился и смертоносной плахой нависли грядущие экзамены.       Среди болельщиков довольно быстро обнаружились бывшие вороны. В общем, они и не скрывались, да и возможно ли скрыться, держа большущий черный плакат с заученным наизусть девизом?       — Тобио, — Шое, как и всегда, нервничал и подошел к Кагеяме на негнущихся ногах и с жутко бледным лицом. — Мы ведь выиграем?       — Разумеется.       — С…скажи мне три наших важных слова. Для уверенности, — чуть ли не взмолился Хината, буквально повисая на Тобио и именно в таком положении выходя вместе с ним на поле для следующего сета. Кагеяма, насколько это позволял ракурс, смерил его вдумчивым взглядом, а после коснулся кончиками пальцев чужого запястья.       — Я люблю тебя.       Руки выпустили футболку. Кагеяма не врал. Эти слова ему действительно очень важны и дались с большим трудом. Ему потребовалось почти три года, чтобы произнести их. И хоть в итоге Хината из-за этого окончательно растерялся и потом еще полраунда приходил в себя, они все равно выиграли, ведь в ауте был даже судья, никак не ожидавший во время матча увидеть чье-то признание. Надо ли упоминать, что творилось с игроками противников? Такое количество уроненных челюстей и выпученных глаз Кагеяма видел впервые.       После игры Шое хвостиком ходил за Тобио, пытаясь выяснить, не пошутил ли он, но Кагеяма довольно быстро убедил его в серьезности своих слов. Неумело и в своей грубоватой манере, но убедил.       — Вот не умеешь ты целоваться, — прохрипел Шое, пытаясь выровнять дыхание, когда связующий отстранился. Шое смотрел куда угодно, но не в синие глаза, глядевшие на него изучающе, будто ища подвох.       — Ты тоже, — отозвался Кагеяма, и после некоторой паузы парни посмеялись своей неуклюжести.       — А все-таки почему ты столько времени делал вид, что не замечаешь моих чувств? — спросил Тобио, когда они вышли на улицу и направились к велосипедной парковке.       — Я не делал вид, — смущенно потер нос Хината, — я не верил. Ну сам посуди: как такому, как ты, может понравиться такой, как я? Да и мы ведь оба парни.       — Тоже мне причина.       — Ну тебя.       — Пойдем на свидание?       — …Тебе так нравится говорить такие вещи в самый неожиданный момент? — просипел Шое в ворот куртки, явно намекая, что и признание Тобио сделал не тогда, когда нужно. Но все-таки согласился. После этого они стали парой, но об этом мало кто знал — только близкие. Родители и друзья были в шоке, но если последние примирились сразу, то с первыми пришлось повозиться. И к концу января предки все же сдались и позволили детям жить так, как им хочется.       К экзаменам они готовились вместе, в универ поступали тоже. И все это вызывало столько ярких эмоций у Шое, что иногда Кагеяме становилось страшно за психику их обоих. На церемонии выпуска Хината вовсе разревелся, особенно когда первогодки подарили им мячи с начерканными маркером пожеланиями. А ведь казалось, совсем недавно они вручали такие же своим семпаям…       Кагеяма усмехнулся, заметив состояние Хинаты, и стер непрошеные слезинки с любимых глаз.       — Может, тебе сказать три важных слова? — хмыкнул Тобио, понимая, что истерика и не собирается завершаться. Вот взять паузу и позже вернуться более сильным тайфуном — это пожалуйста.       — Д-давай, — согласно промычал Шое, вытирая лицо и поворачиваясь к своему самому дорогому человеку на свете. От рыданий его нос и щеки порозовели, что так приятно сочеталось с рыжими, как пламя, волосами и карамельными глазами — наверно, это самые любимые цвета волос и глаз для Тобио.       — Выходи за меня, — невозмутимо сказал Кагеяма, и Хината, только было успокоившийся, заревел снова.       — Ты дура-ак, Тобио-о! — провыл он, бормоча что-то про неисправимых идиотов, что слишком любят неожиданности, и уткнулся лбом в грудь возлюбленного, тут же почувствовав теплоту его объятий.       — Это да? — хмыкнул Тобио куда-то в макушку, зарывшись подбородком в пушистые волосы и улыбнувшись. По еще крепче вцепившимся в его пиджак пальцам он понял, что не ошибся.