Когда тьма отступает

Хиггсбери не знал, за какие грехи он заслужил испытать весь этот ужас. Почему судьба обходилась с ним, как с жалкой марионеткой, постоянно дёргая за стальные нити и выкручивая хрупкие конечности? Почему вынуждала его слепо нестись через бесконечно тянущийся лес в попытке скрыться от своры дьявольских псов? Он ведь когда-то занимал должность простого учёного, живя в таком же простом и непримечательном городке. Теперь ему приходилось отчаянно петлять меж деревьев, как мышка, бегущая по стеклянному лабиринту. А за ним, как и за бедным зверьком, пристально наблюдали во славу извращённого научного интереса. Вот на что способен злой рок. Поменять ролями исследователя и подопытного для него раз плюнуть. Постепенно гончие отстали от мужчины, видимо, отвлёкшись на добычу покрупнее и, следовательно, посытнее. Их лай остался позади, сойдя на нет. Но Уилсон бежал дальше, до тех пор, пока сбившееся дыхание не стало серьёзной помехой. Спрятавшись за ближайшей елью, он прислонился к её стволу, часто дыша. Наверху, меж крон, небо окрасилось свинцом, возвещая о наступлении сумерек. Хиггсбери внутренне похолодел. Скрываясь от преследователей, он совсем позабыл о ночи. А точнее о тьме и о том, что она приносила. Оторвавшись от дерева, он нашёл в себе силы идти. Разводить огонь здесь, среди легковоспламеняющейся древесины, категорически нельзя. В лучшем случае он задохнётся стойким, едким дымом, что не такая уж и чудовищная смерть из моря открывшихся ему вариантов. Либо же — сгорит заживо, что в разы печальнее и болезненнее. Уилсон продвигался в чащу, стараясь не думать о том, что произойдёт, если он опоздает. Удручающие варианты событий всплывали перед взором, расшатывая и без того хлипкие нервы. По пятам за ним крались тени, и, как бы Хиггсбери не ускорялся, густели, по мере захода солнца обретая мощь. Он бы возвратился туда, где простиралась пустыня, но страх вновь наткнуться на собак перевешивал. А потому Уилсон неотвратимо ступал вперёд, надеясь зацепить в переплетённых ветвях проблеск света. Но те не кончались, наоборот всё кучнее прижимаясь друг к другу. Они обступали путника. Мешали. Цеплялись за поношенную одежду, будто намеревались схватить его и не дать выбраться. А почва, после прошедшего дождя ставшая тягучей, мерзкой грязью, липла к подошвам и чуть замедляла. Рюкзак Уилсона — практически пустой — шлёпался по спине. Тогда идея кидаться в гончих всяким хламом, лишь бы отбить у них охоту к погоне, представлялась высшей ступенью гениальности. Но сейчас она грозилась привести к ещё большей трагедии. Уилсон молился, чтобы у него оказалось достаточно ресурсов для костра. И главное — для поддержания в нём пламени до рассвета. Наконец Уилсон отыскал оголённое пространство — выжженную поляну, расположенную прямо посреди леса. Впрочем, удивляться было нечему: в этом мире неправдоподобная смена ландшафта, пожалуй, являлась наименьшей из странностей. Не так давно Хиггсбери наткнулся на крохотный участок болота, когда бродил по каменному плато. Его словно вырвали из другого места, по неясным причинам перенеся на многие километры. Выудив из рюкзака дрова и сухую траву для растопки, Уилсон в спешке соорудил костёр. Пара лихорадочных, но выверенных движений камень о камень, и вспыхнула первая искра. Охватила податливую древесину и обвила её тёплыми, жёлто-оранжевыми языками. Уилсон облегчённо выдохнул. Его сердце сбавило ритм от бешенного до относительно ровного. Пригревшись у манящего пламени, он внимал тишине, пожаловавшей к нему. Она — глухая и от того непривычная — накрыла его прозрачным куполом. Не было ни чириканья птиц, ни шелеста листвы, ни посторонних шумов, будто Уилсон лишился слуха вовсе. Он проникся этой тишиной и блаженным спокойствием, сопровождающим её. Замер, словно погрузившись в транс и желая утонуть в подаренном ему умиротворении. Воспоминания о сегодняшнем набеге стаи, как и обо всех неисчисляемых бедах, померкли. Обратились блеклыми фрагментами без всякой значимости, без смысла для настоящего. Точно всё приключившееся с ним было обыкновенным сном, обещавшим скоро оставить Уилсона. Точно Хиггсбери должен был вот-вот очнуться у себя дома. Проснуться за письменным столом, усеянным эскизами невозможных устройств, противоречащих законам физики и логики. Случись это взаправду, он не мешкая разорвал бы все чертежи в клочья или предал их огненному забвению. А заодно раскурочил бы адское радио, отправив его на металлолом, прежде, чем из динамиков раздастся хоть одно демоническое наставление. Но наваждение не длилось вечно. Шорох во тьме волной обрушился на Хиггсбери, накрывая с головой. Он рывком выдернул Уилсона из фантазий, зашвыривая в безжалостную реальность. Хиггсбери точно приложили затылком о стену, грубо напоминания, что всё вокруг — враждебно и жаждет прикончить чужака, который никогда не был и не будет её частью. Он стремительно выхватил торчащее из рюкзака копьё. Принял боевую стойку, угрожающе выставив его перед собой. Безмолвие леса нарушил топот маленьких склизких лап по влажной земле. Пауки. Много пауков. Они то подкрадывались к нему, то отдалялись, будто дразня и изматывая ожиданием. Иногда пауки останавливались и жутко шипели, переговариваясь с лесом на языке кошмаров. Широко открывали бездонные пасти, усеянные острыми зубами. Вдруг всё снова затихло. При том настолько внезапно, что Хиггсбери совершенно опешил, машинально стиснув орудие в руках. Целую минуту ничего не менялось, точно мир сломался, застыв во времени. Уилсон недоумённо озирался, силясь уловить малейший признак членистоногих. А разум, за неимением информации для анализа, принялся генерировать пугающие предположения сам. О характерном затишье перед бурей. О неведомом существе, заставившем в миг умолкнуть всех прочих жалких созданий. О смерти, какую это существо несло за собой. В подтверждение волнующих мыслей до Уилсона донеслись шаги. Он молниеносно развернулся к ним, настраиваясь на худшее. И, в целом, насчёт худшего не ошибся. Из темноты к нему вышла высокая фигура, облачённая в полосатый, роскошно дорогой костюм. А ярко-красный цветок, помещённый у неё ровно над сердцем, казалось, окрасили самой кровью. Кукольник. Король. Дьявол во плоти. Хиггсбери с лёгкостью дополнил бы длинный список менее лестными определениями, но оскорблять того, от чей воли зависит твоё существование — чревато последствиями. — Добрый вечер, Хиггсбери. Или, вернее, ночи. — Что вы тут делаете? — сердито спросил Уилсон, не опуская копья. Месяцы беспрерывной борьбы за жизнь приучили его не ослаблять бдительность в любом окружении. А особенно при демонах. — Почувствовал, что ваш день не задался. Что вы загнали себя в ловушку. — Говорите прямо: не почувствовали, а увидели, пока восседали на своём поганом троне. Максвелл не скрыл снисходительной улыбки. — Повторяю: что вы тут делаете? Могли тайно следить за мной и дальше. Или неужто заскучали? Решили расправиться со мной самолично? — Отнюдь. Скорее помочь. Настал черёд Уилсона улыбаться. Он громко усмехнулся, воздерживаясь от того, чтобы не расхохотаться. — Не знал, что вы умеете шутить. Замечательная попытка. Восхитительная. — Вы имеете полное право не воспринимать мои намерения всерьёз. Но отрицать патовость ситуации, в которую вы угодили, с вашим умом непозволительно. — У меня всё под контролем. Враньё. Наглая ложь. И Хиггсбери понимал это. Но соглашаться с Максвеллом хоть в чём-то шло вразрез с его гордостью. Он не хотел преподносить этому ублюдку столько власти. Тешить в нём знание того, что он обладает над Уилсоном тотальным, безграничным контролем. Максвелл стоял, не шевелясь и явно не планируя уходить. Уилсон нахмурился — демон начал раздражать его пуще прежнего. Ещё эта дурацкая музыка зазвучала, словно кто-то нарочно притащил сюда музыкальную шкатулку. Неужели сам Максвелл? Вздумал побесить Хиггсбери дурным музыкальным вкусом? Вполне в его стиле. — Вы абсолютно уверены, что не нуждаетесь в помощи? Или принципиально отказываетесь принимать её от меня? Вам не кажется, что вы ведёте себя неразумно, Хиггсбери? Я бы даже сказал, по-детски. Уилсон отозвался не сразу. Ему почему-то стало затруднительно концентрироваться на диалоге, а уж тем более участвовать в нём. — Да как вы… Вам напомнить, как вы себя ведёте? Что вы творите с ни в чём повинными людьми? Не вам обвинять… — Хиггсбери осёкся. Музыка возросла в тональности, заиграв буквально над ухом. И Уилсон услышал её по-настоящему. Огромная рука, сотканная из плоти теней, доползла до границы костра. Задела брёвна, заструившись по ним. Уилсон не успел толком сориентироваться, как она метнулась в центр кострища, сжав в кулаке бушующее, обжигающее пламя. И забрало его почти всё, слившись воедино с подступившей со всех сторон тьмой. Из груди Хиггсбери вырвался сдавленный вскрик. От неожиданности. От панического страха. От судорожного трепета перед встречей с реальной ночью. Максвелл, напротив, сохранял королевское хладнокровие. Он будто не заметил ни случившегося, ни того, что поляну остался освещать крохотный огонёк, цветком увядающий в ничто. Взмах, и в его тонких руках материализовалась толстая книга, едва различимая в вязком мраке. Лишь багровый символ выбивался на её фоне, кровавой печатью украшая резную обложку. Демон по памяти принялся нашёптывать какое-то заклинание на неизвестном учёному языке. Таинственная книга распахнулась под шелест хаотично перелистывающихся страниц. Когда шелест оборвался, из неё появились чёрные всполохи. Они взметнулись вверх, а затем так же резко устремились обратно в книгу. Окутали её живым покрывалом и растворились в воздухе, обернувшись стопочкой аккуратной уложенных поленьев. Но вместо того чтобы отдать поленья на съедение костру, Максвелл протянул их Хиггсбери. — Мне не нужны от вас подачки, — скривился учёный, яро демонстрируя отторжение. Да, он грозился погибнуть, быть растерзанным в клочья, но гордость не разрешала переступить через неё. Он не видел в подношении демона жест доброй воли. Он видел очередной предлог обмануть Хиггсбери. Надурить его в угоду извращённым потребностям. И Хиггсбери не горел желанием позже расплачиваться за оказанную ему услугу в несоизмеримом размере. Максвелл испустил вздох упрёка, поражаясь сказочной манере Уилсона доводить всё до края, только бы не потерять лицо. И как он вообще умудрился выживать до сих пор со своим-то скверным характером? Но во многом именно этим качеством он и зацепил Максвелла. Пока другими командовала жажда спастись, пока они были готовы пойти без преувеличения на всё, Уилсон придерживался иных принципов. — Да бросьте, Хиггсбери. Гордость — это определённо не то, чем вам следует руководствоваться в данный момент. — А может мне больше и нечем. Вы отняли у меня всё, не забыли? — его голос дрогнул, подскочив на ноту выше обычного, но Уилсон осадил себя, вспомнив о бродивших неподалёку пауках. — Да, и у вас есть все основания гневаться на меня за сей поступок. Но, поверьте, вашу жизнь я стремлюсь заполучить меньше всего. Поначалу вы были просто хорошей игрушкой, Хиггсбери, признаюсь честно. Теперь я вижу — вы хороший человек. Отличный собеседник, с которым не устаёшь разговаривать. А здесь, как вам известно, весьма проблематично отыскать подходящую компанию. И компанию вообще. А без общения долго не продержишься — скука убьёт быстрее любой физической опасности. — А вы думаете, мне не плевать? Не плевать на эту вашу «скуку»? Мне день изо дня приходится бороться за свою шкуру, пока вам, видите ли, скучно. В Уилсоне кипела злость. Будь от острия копья минимальный толк, он бы уже пустил его в ход. Максвелл отрицательные эмоции собеседника благополучно игнорировал, не обращая внимание на недружелюбное отношение к своей персоне. — У каждого из нас собственные слабости. Я же не виноват, что более не восприимчив к людским раздражителям. — Очень жаль. Максвелл картинно приподнял бровь, не спуская с Уилсона оценивающего взгляда. — Вы бы смогли убить человека, Хиггсбери? — полюбопытствовал он с таким видом, будто желал немедленно узреть ответ на поставленный вопрос в его физическом воплощении. — Убийство вам, конечно, не чуждо, и крови вы не боитесь, но убийство человека и животного — два несравнимых понятия. — Вы — не человек. Так что, да. И глазом бы не моргнул. — Но у меня также, как и у всех людей, есть душа. — Не похоже. — И я также могу проявлять чувства, — продолжал Максвелл, пропустив колкость мимо ушей. — Эмоции, заинтересованность. Вам действительно не будет меня жаль? — А вам не было жаль меня, когда вы устроили всё это с тем чёртовым порталом? — возмущённо бросил Уилсон. Огонёк затухал. Надвигающаяся тьма очертила скулы, заострённый нос и вытянутый подбородок Максвелла, беря его немолодое лицо в свои ладони. — Нет, — сказал демон, не собираясь скрывать и так очевидное. — Но жаль сейчас. Поэтому, прошу, возьмите. Считайте это извинением. — Оно ничего не изменит. — Но сохранит вам жизнь, — и протянул поленья, шагнув к учёному. Уилсон прикинул что-то прежде, чем недовольно цыкнуть: — Вы… самое отвратительное существо из всех, с кем мне доводилось когда-либо встречаться, — он воткнул копьё в землю, беря поленья. — Не за что. Получив драгоценное топливо, огонь разгорелся с новой силой. Уилсон кормил его, параллельно рассуждая о том, могла ли чудо-книга Максвелла наколдовать ему пару цветочков для венка. Или на худой конец пару зелёных грибов — горьких на вкус, но после жарки действенно исцеляющих помутнённый рассудок. Головная боль из терпимой переросла в мучительную, словно в виски вонзили по спице, вкручивая их глубже и глубже. Сидя на корточках, учёный вдруг покачнулся, точно его толкнули в спину. Он вовремя оперся на руку, касаясь пальцами промозглой почвы. Демон, ранее не отрывавшийся от мужчины, приметил его плачевное состояние. — Хиггсбери? С вами всё в порядке? Уилсон не ответил, крепко зажмурившись. Он всё ещё слышал музыку воображаемой шкатулки, хотя прекрасно знал — теневая рука давно исчезла. Музыка доносилась до него откуда-то извне, сводя с ума монотонным бренчанием клавиш пианино. Охваченный проклятым мотивом, Уилсон и не заметил, как демон очутился подле него. Максвелл надеялся вернуть Хиггсбери из плена галлюцинаций осторожным прикосновением к плечу, но дела обстояли гораздо хуже, чем он полагал. Стоило Хиггсбери ощутить чужое присутствие и обернуться, он закричал не своим голосом. Вместо кукольника на него смотрел монстр, с изуродованной зловещей гримасой мордой. Человеческие черты исказились до неузнаваемости. Зубы вытянулись, образуя ряд острых заострённых клыков, а глаза превратились в две зияющие дыры, светящиеся пустотой. Тварь хищно оскалилась, заходясь в утробном рычании. Максвелл не растерялся. Не теряя ни секунды, он зажал Хиггсбери рот, прижимая учёного к себе и не выпуская. Тот забился в цепкой хватке, как птица, попавшая в шарообразную ловушку. Он мычал и вырывался, пытаясь зацепить монстра или ранить его. — Тише, Хиггсбери, тише… Вас никто не тронет… Хриплый шёпот пробивался к нему, заглушая навязчивую мелодию и придавая искаженным образам их естественную форму. Когда Уилсон снова поднял голову, то увидел Максвелла, глядящего на него с долей волнения, но без капли агрессии. Убедившись, что Уилсон пришёл в себя, а из расширенных зрачков пропал блеск помешательства, Картер убрал ладонь с его губ. Но совсем отпускать не стал, удерживая в ненавязчивых объятиях. — Максвелл… — выдохнул Уилсон, вложив в имя кукольника смиренную мольбу. Он будто бы просил демона о чём-то, посылал ему молитву с невысказанной просьбой. Защитить Уилсона. Помочь ему. Спасти. Убить. Избавить от непрекращающихся страданий. И как же Максвелл мечтал освоить навык телепатии и растолковать эту мольбу правильно. — Максвелл, эта мелодия… Вы ведь не слышите её, верно? Она невыносима… — бормотал Уилсон. Он закрыл уши, но, как и ожидалось, звук не умолк, исходя изнутри мозга. — Максвелл, а что, если мы не переживём эту ночь? Что, если… — Я не допущу этого, — перебил его Максвелл, не позволяя окунуться в тревожные мысли. — Я не тот, кому стоит доверять, но на сей раз вы можете на меня положиться. — Вы удивитесь, как мне на самом деле хочется вам довериться, — грустно усмехнулся Уилсон. Он прильнул к Максвеллу, согреваясь теплом худого тела. Усталость сморила его, и он более не смел ей противиться. — Поспите, Хиггсбери. Вам не помешает отдохнуть и набраться сил. Уилсон не отреагировал на его слова, и Максвелл понял — учёный уже задремал. Он запустил пальцы в его спутавшиеся волосы. Пригладил их, обнимая Уилсона и укрывая собой. Чарли зашипела на кукольника из тьмы, источая безграничное презрение и ненависть. Максвелл шикнул на неё, и нечто, когда-то бывшее его лучезарной, чудесной ассистенткой, замолкло. Пока полыхало пламя, она не смела приблизиться. Не смела нанести роковой удар и отнять последнего дорогого ему человека. И Максвелл твёрдо решил — он будет сдерживать её до конца, чтобы сберечь то единственное, что у него осталось.