The letter to nowhere

«Дорогой Пол, Или может быть лучше так: Мой дорогой Пол, Или более кратко: Мой Пол, Хотя, ты уже давно не мой. Кажется, целую жизнь, целую новую жизнь, которую мы начали еще с 1969 года. Я до сих пор удивляюсь, почему так случилось. Нет, я знаю, что ты засранец, Пол, еще та высокомерная заноза и выскочка. Меня всегда тошнило от твоей вечной манерности и самовлюбленности, особенно в последние годы, когда ты стал строить из себя Бог знает что. Это началось с появлением в жизни Йоко. Спасибо, что познакомил нас, с ней я счастлив (пожалуйста, не рви и не отбрасывай письмо на этой фразе, будь душкой, Полли). Однако я был счастлив и с тобой. Наверное, ты сейчас быстро поправишь спадшую на лоб прядь, затянешься и недовольно спрашиваешь себя, да и меня тоже: «Для чего этот Леннон пишет вообще?». Я, признаться, и сам не могу сказать точно. Сегодня ты мне снился, и меня взяла отвратительная тоска. Я думал это пройдет, как проходит головная боль и насморк. Но ты похуже любой болезни. Я выпил уже которую чашку кофе. Ненавижу его. Не знаю, зачем пью. Не знаю, зачем пишу. Я думал о тебе все утро и всю прошедшую ночь, и, давай начистоту, я думаю о тебе каждый день. Почему-то переживаю за тебя, думаю, как ты там, что пишешь, что слушаешь. Я сейчас включил новую пластинку Боуи. Ты знаешь, он действительно классный парень, а потом вдруг выключил, пошел в подвал (ноги сами повели) и откопал наши старые пластинки. Заиграла твоя Yesterday. Как назло твоя. Тогда-то я и решил написать тебе. Интересно, ты слушаешь мои песни? Вспоминаешь меня там? Наверное, нет. Я слышал Wings набирают популярность, читал твое интервью в газете. Дела идут в гору, да, Пол? Я рад за тебя. У таких людей, как ты, всегда все идет гладенько, ровненько, как по маслу. Этакие идеальные мальчики, смазливые и успешные. Хочу увидеть твою хорошенькую мордашку. Хочу нарисовать её. Жаль, ты постарел, потому что в юности ты был просто непозволительно милым. Будь я девчонкой, обязательно бы вышел за тебя замуж, чтобы видеть твои нежные девчоночьи глаза каждый день, мягкую улыбку, слышать твой торопливый говор, касаться идеально выбритых щек и поправлять воротник накрахмаленной рубашки. Ты у нас всегда был педантом. Правда ты был бы совсем не приспособлен к жизни. Всего лишь красивая статуя, милая кукла Полли, которую надо любить и жалеть. Дай угадаю! Тебя взбесило это сравнение! Но я же любя. Черт, Пол, я же тебя люблю. Нет, правда люблю. Я всегда говорил это тебе, а ты воспринимал это, как очередную глупую шутку и, краснея, посмеивался. Мне, если честно, плевать было любишь ты там меня или нет, но я тебя точно. С первого дня. Помнишь, как ты увидел меня на ярмарке в 1957? И как потом пришел и виртуозно сыграл на гитаре Twenty flight rock. На тебе был белый пиджак, аккуратная рубашка, отглаженные брюки, — прямо маменькин сынок. Особенно с прилизанными волосами. Но ты мне понравился этой непохожестью. Знаешь, будто сахарный мальчик из другого мира. Глупое сравнение. Прости, не могу придумать ничего лучше. А знаешь, что мне в тебе понравилось больше всего? Господи, Леннон, прекрати свои вопросы! Конечно же, ты не знаешь. Тебе это, наверняка, никогда и не было интересно. Мне понравились твои глаза. Они у тебя какие-то теплые, родные, домашние что ли. Я в них смотрел и в первые годы никогда не находил вечной насмешки, что видел в глазах других. А помнишь, как ты приходил учить меня играть на гитаре и как у меня не получалось, и как я ругался, и как ты накрывал мои костяшки своими теплыми, еще детскими пальцами и переставлял мои на нужные струны. И ты никогда не смеялся, не осуждал меня, лишь тихо улыбался. За это-то я и полюбил твои глаза, потому что они позволяли впустить мою любовь. Не хочу подаваться воспоминаниям, но они меня душат, словно слезы. Будет иронично, если я расплачусь под конец этой никчемной писанины. Надеюсь, ты не бросишь читать письмо на этом месте. Нет, не бросай. Не бросай меня хотя бы здесь. А дальше наши золотые шестидесятые, битломания. Для меня это было действительно золотым временем. Я помню, как мы подолгу застаивались с тобой в студии вдвоем, как тихо перебирали струны вечерами в твоей квартире, как ты рассказывал мне что-то, делился идеями, как мы вместе играли на пианино. Казалось, для нас не было другого мира кроме нашего собственного. Или так казалось мне? Но мы зацикливались, замыкались друг на друге, ограждались и жили в мире песен, нот, аккордов, черновиков и коротких прикосновений. Чем больше я тебя любил, тем больше мне хотелось тебя касаться, а ты, хотя и противился, но поддавался. Я скучаю по тебе прежнему: робкому и податливому мальчишке. А как ты смущался! Меня это безумно смешило. Однажды я в шутку обнял тебя за талию в студии на глазах у Ринго и Джорджа, а тебя прямо бросило в жар. Ты перевел на меня свои испуганные, удивленные глаза и прошептал прямо в лицо: «Джон, ты что?». Конечно, тебе надо было сохранять имидж красивого, неприкасаемого и обязательно талантливого мальчишка, около ног которого постоянно валяются осколки чужих сердец. Какой же ты все-таки, Пол, (зачеркнуто). Я тебя и ненавидел, и любил, и готов был задушить, и прижать, и назвать тебя последней сволочью, и прижаться к твоей спине, а потом вновь обозвать. Так продолжалось бесконечно. Но все-таки большую часть своей жизни я тебя любил». Джон отложил ручку, тяжело вздохнул и сделал глубокую затяжку. Подождав немного, он наконец скомкал лист и выкинул в мусорку, как Пол когда-то выкинул его.