Неприкаянный

      Такацуки Сен приходит в штаб CCG — нерушимую крепость, сам исток закона, и переступает его порог легко и просто, будто бы вышла на прогулку. Она вроде бы сдается, но её явление больше похоже на снисходительный подарок для глупых существ, что не способны сделать что-либо самостоятельно. Её улыбка говорит больше, чем слова: всё приходится делать самой, идиоты. Канеки достается лишь один короткий взгляд, который сразу ставит его на место, и мимолетная ухмылка-оскал, выказывающая радость от их — точно долгожданной для неё, — встречи.       Такацуки Сен называет себя писательницей, и Канеки не находит повода, чтобы оспорить факт. Она хороший писатель — он полностью согласен. Её волосы собраны в неряшливый хвост на затылке, широкая не в размер майка болтается на плечах, словно балахон. Она бледная и не выспавшаяся, а на правой щеке чернила от ручки: она выглядит нелепо и смешно, но Канеки не хочет смеяться. Когда в комнате для допроса из работников CCG остаются только Канеки и Нимура, Такацуки разворачивается к ним.       — Приятно познакомиться, Сасаки-кун, — гласные в его имени она тянет, перекатывая на языке, а Нимуру игнорирует. — И ещё раз скажу, хотя вы знаете, но всё же, меня зовут — Такацуки Сен.       Её тонкие покусанные губы продолжают двигаться уже беззвучно, замирают, образуя «о», и Канеки не надо звуков, чтобы знать, что она сказала — её голос будто бы звучит в голове раскатами грома: «Э-т-о».       Она поднимает два пальца вверх и разводит их в стороны, как насмешка над абсурдной ситуацией лже-знакомства: сама порождающая хаос говорит: «Мир вам, блядь, во всем мире», — и смотрит свысока, хотя на голову ниже всех.       Канеки трет переносицу: в воспоминаниях звенит её хохот, который поселился там ещё тогда, на крыше, когда она забрала жизнь Сасаки Хайсе и подарила новорожденному Канеки своё тело на акт каннибализма, как заботливая мать, желающая помочь своему дорогому ребенку.       Тошнота подступает к горлу. Он отворачивается, Такацуки что-то лепечет о его самочувствии. Фурута демонстративно фыркает: «Вы тут, командир, пожалуй, дальше сами», — и уходит, кинув на стол бумаги, которые нужно заполнить. Такацуки тяжело вздыхает ему в след и бросает Канеки колкий упрек: «Никакой субординации у твоих подчиненных». Впрочем, о нем она забывает почти моментально и вновь обращается к Канеки, с почтением склоняя голову.       — Пожалуйста, позаботьтесь обо мне ~~       Официально — её берут под стражу (стража и есть Канеки), позволяя разгуливать на свободе до конца следствия. — Ко-мааан-дир, а проводите меня до дома?       Канеки кивает: теперь сопровождать её его прямая обязанность. Наблюдая, как она подпрыгивает, чтобы взглянуть в окно, он больше ощущает себя нянькой взбалмошного ребенка, чем надсмотрщиком.       Как только они выходят из штаба, она берет его под руку так легко и просто, словно это что-то привычное между ними, а они сами — хорошие друзья, которые вышли неторопливо погулять поздним вечером по улицам Токио. Табу, что Арима ему повторял неоднократно: не разговаривай с гулями, — сейчас приходится как нельзя кстати, ведь Такацуки не замолкает ни на секунду, даже когда они едут на поезде в другой конец города, её приторно сладкий голос слышен сквозь шум толпы:       — Если дашь мне интервью, напишу о тебе когда-нибудь в книге~       Она толкает его в плечо почти невесомо и встает на цыпочки, чтобы достать до уха.       — Если расскажешь что-то, что меня заинтересует, будешь там главным героем~       Потом:       — А если будешь хорошо себя вести, возможно, даже не умрешь в конце~       (лучше бы)       И ещё:       — Если ты меня поцелуешь на прощание, я, так и быть, не скину на тебя балки~~       И позже, когда они стоят возле её нового временного дома, она произносит быстро:       — В очках ты напоминаешь мне Ариму Кишо, — Канеки улыбается так широко, что челюсть сводит; он сам замечает это, а она ядовито добавляет с наигранной донельзя жалостью, словно поливая желчью с ног до головы: — Мальчик, думаешь, это комплимент?       Она такая низкая, едва доходит до плеча, и выглядит хрупкой, как фарфоровая кукла — такая же бледная и маленькая. Канеки смотрит поверх её головы и хочет взять за растрепанные волосы и приложить об ближайшую стену или железный столб, но, наверное, уважение как к автору или важность её как единственного подозреваемого, заставляет его вновь улыбнуться ей в ответ.       — Я надеюсь, что нет.       Такацуки проводит рукой по волосам, словно призывая до них дотронуться — знает же все его желания от и до и не боится вовсе.       — Я тебе руку сломаю, если только хоть один из них вырвешь, — с лучезарной улыбкой говорит она и призывно манит пальцем, прося Канеки нагнуться, а потом выдыхает в ухо, опаляя теплым дыханием кожу; сладкий до омерзения голос жарко шепчет, въедаясь в мозг и отдается в теле, особенно в руке, ноющей фантомными болями: — Или оторву, как в прошлый раз, только теперь другую.       От неё пахнет свежей кровью, будто бы купается в ней каждый день, и сладкими духами. Она мимолетно дотрагивается пальцами до ладони Канеки, скрытой под перчаткой, и тот замечает красные полосы под её короткими ногтями. Она даже не удосужилась избавиться от крови на своих ладонях перед тем, как прийти в CCG — такой наглый и опрометчивый поступок в стиле Это Йошимуры.       Такацуки делает шаг назад.       — Вы будете меня сопровождать всегда, кандидат в особый класс?       — До момента вашего заточения в Кокурию, — Канеки честен.       …и, может быть, немного дольше.       Возможно.       Такацуки открывает железную дверь и замирает на пороге.       — Всё равно напишу о тебе в книге, — она скребет ногтями по металлу, — считай это моим подарком.       — Я вам не нравлюсь, Такацуки-сан? — холодно уточняет Канеки.       Нравится или не нравится — не совсем то, что может в точности описать их отношения. Он понимает и знает, что, черт, нет никакой разницы от её ответа.       Такацуки расплывается в улыбке и говорит вместо ответа и прощания:       — Это будет моя лучшая трагедия. Канеки не удивлен, он вообще теперь редко удивляется. Он уже знает Такацуки достаточно, чтобы точно сказать — автор, вдохновленный ненавистью, не может написать ничего, кроме трагедии. А она очень талантливый автор — её трагедии всегда самые лучшие.

***

      Следствие по её делу идет полным ходом, говорится в отчетах.       Такацуки просит — приказывает, как потом оказывается, — сопровождать её всегда, и Канеки не находит причин, чтобы отказать. Она выбирает маршрут для прогулки на каждый день, обязательно через весь город долгими часами в поездах до последнего рейса: от Асакуса до Синдзюку, от Сибуи до Синогавы.       Канеки не спрашивает, почему в каждом их разговоре, которых становится слишком много, хотя он помнит же, что с гулями разговаривать нельзя, мелькает имя Аримы Кишо по сто раз на дню. Из её уст оно звучит как проклятие всех богов, как кусок мусора, что она бросает в лицо с наслаждением, желая ударить побольнее (у неё выходит).       Они заходят в кафе на окраине Сибуи и выбирают стол в углу помещения, подальше от посторонних взглядов: Такацуки привлекает слишком много внимания. Канеки смотрит на её зубы — острые и белые, готовые вонзиться в его тело прямо сейчас, стоит только разрешить приблизиться на метр, но сейчас лишь кусающие кончик карандаша. Периодично она делает отметку в тетради, оглядывая посетителей.       Через десять минут ей надоедает.       — Сложно быть Аримой Кишо, — Такацуки произносит его имя величественно, как делают незнающие его близко люди, которые возводят его в ранг божества. — Такой ранг, такое звание, такое, хе-хе, грозное прозвище. А может, и не прозвище.       — Сложно, — запоздало соглашается Канеки.       Такацуки будто бы его не слышит, хотя, конечно же, она всё слышит, и замечает, и знает. Она проводит кончиком карандаша по губам, проводит по граням языком. Они встречаются взглядами, и Канеки передергивает: она наблюдает за ним, как за животным в клетке, в которого кидают камнем и ждут реакции — бросится или нет?       — Всё же, убивает гулей Бог Смерти, а грехи ложатся на человека в нем, — пожимая плечами она показывает, что вроде бы даже соболезнует, — бог всегда должен оставаться безгрешен, а людям можно и нет. Несправедливо…как же несправедливо, — голос умолкает на печальной ноте. — Это тяжело?       — Я не знаю. Я не он.       — Ты не он, — соглашается Такацуки, и в голосе сочится радость, переполняющая её до краев. Она едва сидит на месте, карандаш в её руках дрожит в нетерпении записать слова, что лягут в основу её новой трагедии.       Канеки не хочет оказаться на месте главного героя: своих драм ему вполне достаточно, чтобы больше не хотеть ничего. Такацуки выглядит слишком счастливой и вновь делает пометку в тетради. Теперь уже полноценное предложение, а не пара слов. Карандаш в её руках порхает быстро, едва различимо для глаз.       — Даже не думайте обо мне что-то писать, — четко говорит Канеки. Он приказывает и — ошибается.       Такацуки поджимает тонкие губы, задумчиво покачивая головой, а потом улыбается, и Канеки охватывает неприятное предчувствие.       — Какой ты строгий, юноша ~~ — нараспев тянет она и задевает его ногу под столом. Носик туфли проскальзывает под кайму брюк, прикасаясь холодом к голой коже. Канеки недовольно цокает, Такацуки вновь улыбается — широко и сладко. Её покусанные губы двигаются медленно, не издавая не звука, но Канеки все слышит: «Строгий и непослушный.»        Острый каблук давит на большой палец на ноге Канеки так резко, что он хватает край стола рефлекторно, пытаясь сдержать злость. Ткань перчатки трескается на кончиках пальцев, и острия когтей царапают деревянное покрытие. Такацуки серебристо смеется, прикрываясь бумагами.       — Вы — чертов садист, — шипит Канеки, выдыхая сквозь зубы.       Запах крови разливается в воздухе, смешиваясь с горьким ароматом кофе.       — А ты — гребанный суицидник, — мило лепечет Такацуки, отмахиваясь ладонью, словно отгоняет его слова от себя, как назойливых мух.       — Я…? — вырывается у Канеки.       Уперевшись рукой в стол, Такацуки наклоняется вперед, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, и шепчет:  — Не будь так наивен. Ты тот, кто выстраивает себе дорогу к смерти по ступенькам день за днем. — Она соприкасается с ним лбом: её горячий, хотя кожа бледная, и кажется, что внутри её бьет лихорадка, его холодный. — Тебя зовут так и никак иначе.       Насмешливый взгляд       — Вы ужасны.       Гордо подняв лицо, Такацуки вздергивает нос.       — …это был не комплимент, — добавляет Канеки.       — У Богов нет минусов, — она возвращается на место и бросает: — Только плюсы, глупый мальчик.       Канеки не говорит, что он вообще-то тоже Бог — не хотел, но так получилось.       Они выходят из кафе поздним вечером и встречают на станции Нимуру, и Такацуки приветствует его как давно знакомого, словами «фу, Нимура» и отворачивается, не дождавшись ответа. Канеки не спрашивает Нимуру; они делают вид, что вообще не знакомы.       На пороге — Канеки провожает её до двери, — Такацуки говорит вместо прощания:       — Если ты хочешь повторить тот раз, — она проводит ладонью по груди, сжимая правую в ладони, и произносит на сладком выдохе, который, кажется, пульсирует в голове Канеки, а тело бросает в жар. — Помни: сверху я вкуснее.       Такацуки не шутит.

***

      Вечерние улицы пульсируют ярким светом витрин, словно вены в огромном теле Токио. Такацуки выбирает район Гиндза, самый шумный, самый оживленный, будто бы специально находит место, где Канеки не выдержит и пяти минут среди толпы людей, которые путаются под ногами и мельтешат в глазах. Он смотрит на её фигуру — такую маленькую, — и следит внимательно, чтобы не потерять из виду, хотя говорит про себя «если бы».       Такацуки зовет его «ты», иногда бросает игривое «юноша», совсем редко имитирует (очень хорошо) Нимуру и мерзко тянет «командир», но никогда не называет по имени. Канеки не знает, как она должна его звать.       Сасаки Хайсе — тот, кого она убила, похоронила заживо.       Канеки Кен — тот, кого она породила.       Её болтовня сейчас, среди людей в общественном месте, легкая и совсем ни о чем. Едкие, но риторические вопросы сыплются один за одним.       Она говорит:       — У вас все в CCG такие вялые, как и ты?       Или:       — Вас в CCG думать не учат?       Потом:       — Давай зайдем в этот магазин? Вот то черное платье, кажется, мне отлично подойдет.       Канеки соглашается молча: хотелось бы куда угодно, только чтобы было тихо.       В магазине почти никого нет, один только одинокий продавец. Такацуки целенаправленно берет платье и скрывается в примерочной кабине, но уже через минуту машет из-за шторки ладонью, призывая его зайти.       — Мне нужна помощь, — шепчет она, — давай быстрее заходи.       Канеки выдыхает — он уже просто слишком устал, чтобы сказать нет, — и проходит за штору, извинившись про себя.       — Застегни, — Такацуки держит платье на груди, прижимая его руками, — пожалуйста. — Она разворачивается спиной и нетерпеливо переминается с ноги на ногу на коврике.       Кейс с куинке, который обязательно нужно брать с собой, болтается в руке как нелишняя конечность. Канеки опускает его на пол — рядом с ней от него совсем нет толку, — а Такацуки пинает его босой ступней.       Кейс падает с громким звоном, Канеки провожает его взглядом и не спешит поднять.       — Такацуки-сан… — устало произносит он.       Такацуки резко разворачивается и отпускает руки. Черное платье спадает и повисает на бедрах, так и не упав на пол. Канеки не знает, куда деть взгляд, и смотрит ей в лицо. Её глаза будто бы стеклянные, она щурится и скалит зубы.       — Знаешь, у Аримы Кишо куинке из какухо моего, ха-ха, родственника, — хотя она произносит это насмешливо, её лицо остается злобным. — Тебе смешно?       — Нет.       Такацуки делает шаг вперед и хватает его за руку. Скрестив с ним пальцы в замок, она кладет ладонь себе на грудь.       — Большая часть вас, следователей, — шипит она, — просто помешаны на своем оружии. Даете им имена, да? — смеется; её грудь дрожит в руке при каждом вздохе, — из меня вышел бы хороший куинке, — она накрывает его ладонь своей и сжимает до боли. — Он бы прекрасно лег бы тебе в руку, прямо как она. Представь ощущения, когда ты каждый раз брал бы его, и рукоять пульсировала бы в ладони, прямо как моё сердце сейчас.       Тум-тум-тум.       Канеки сжимает и разжимает руку, но не представляет и не хочет — в нем уже слишком много её: рты на его кагуне говорят её голосом, смеются её смехом и вопят её криком. Вторую ладонь он подносит к её лицу, взгляд Такацуки следит за каждым движением, ничего не останется незамеченным. Кончиками пальцев он проводит по её щеке и подцепляет прядь волос, выбившуюся из растрепанного хвоста на затылке. Он тянет вниз, и Такацуки наклоняет голову в правую сторону. Её губы подрагивают, обнажая белые зубы в оскале. Звук, который она издает, похож на злобное урчание перед нападением хищника.       — Вы, наконец-то, стали бы послушной.       Удар приходится ровно в коленную чашечку — быстрый и четкий. Чтобы не упасть в пол лицом, Канеки опускается на целую ногу и поднимает взгляд на Такацуки.       — Ты, — она улыбается по-доброму и кладет руку на его голову, гладит против шерсти, как надоедливое животное, которое хочет проучить. Наклонив голову, она замирает напротив лица. Ладонь холодная, как у трупа, и гладкая, как рукоять куинке, ложится на щеку, впиваясь пальцами в щеки и оставляя там красные, полные крови полумесяцы от ногтей. — Чертов суицидник.       Искусственный белый свет, льющийся из лампы над их головами, слепит глаза, и её лицо теряет четкий образ: Канеки видит лишь серую тень и черные провалы вместо глаз и тяжело сглатывает.       — Ты, — шепчет она, и жар дыхания окатывает слизистую глаза, — проявил бы больше уважения. Знаешь, в такие моменты я обычно спрашиваю, каковы будут твои последние слова.       Такацуки прислоняется к его щеке своей и трется: её кожа гладкая-гладкая, и соприкосновение выходит приятным, словно ласкается о настоящий шелк. Её вздымающаяся грудь упирается в шею, и каждый вздох отдается в теле Канеки как свой собственный; через минуту кажется, что они дышат в унисон.       — Они не для Вас.       Канеки слышит, как смех рвется из её грудной клетки, и кажется, ребра трещат под напором и вот-вот треснут, понимает: им явно пора уходить из магазина.       Она выходит из кабинки первой и закидывает платье ему на плечо.       — Если оно тебе понравилось — купи.

***

      — Привет, my best friend, — приветствует Такацуки, открывая дверь.       — Когда я успел стать вашим другом? — Канеки стоит на пороге и думает, что лучший вариант был бы подождать тут.       — За последние десять дней ты провел со мной больше времени, чем кто-либо за последние года. — Такацуки дергает его за руку, заставляя зайти. — Это большое достижение.       Съемная квартира, в которой ей позволено жить, пока идет следствие, выглядит как и её убежище, в котором она прожила много лет: неряшливо сваленные вещи в шкаф валятся с полок, на застеленной кровати, диване и на полу десятки открытых книг, несколько чашек с недопитым кофе на столе, заваленным исписанной бумагой, половина из которых смята.       — Проходи, будь как дома, командир, — Такацуки выглядит бледной и заспанной: потирает глаза и медленно тянет слова. На щеке отпечатались впалые красные следы от кнопок клавиатуры, на которой она спала. — Хочешь кофе — можешь покомандовать собой на кухне.       — Смешно, Такацуки-сан.       — Старалась ~~       Приходится смотреть под ноги, чтобы не споткнуться об вещи, книги. Канеки кажется, что по квартире прошел ураган, усмехается — не кажется, а так и было, и название ему — Это Йошимура. Чтобы сесть на диван, Канеки предварительно убирает с него сваленные там бумаги, перекладывая их на край стола, откуда они падают на пол, но Такацуки благодушно машет рукой, мол ничего страшного, и скрывается в другой комнате. Она возвращается через пять минут, облаченная в черное платье, и крутится вокруг своей оси, давая осмотреть себя со всех сторон.       — Так как сегодня мы идем в театр, то я хочу выглядеть достойно, — отвечает Такацуки на вопрос, который Канеки не успел задать. Она подходит к нему, цокая каблуками по полу и толкает носиком туфли в коленную чашечку. — Я жду комплимент, командир~~       — Вы хорошо выглядите, — сдержанно произносит Канеки, осматривая её ногу, которую она поставила между его колен.       — Плохой комплимент, — жестко отрезает Такацуки. Она собирает подол платья, поднимая его на талию, и садится на бедра Канеки, которому приходится вскинуть голову, чтобы посмотреть ей в глаза — совершенно черные, только отблески работающего экрана ноутбука. Наклонив голову в бок, она заглядывает Канеки в лицо. Её пальцы скользят по пуговицам на рубашке, и они, одна за одной, отрываются с ткани. Холодная ладонь ложится на его грудь. Короткие ногти скользят по коже, оставляя там тонкие красные полосы ран, на краях которых скапливаются бусинки крови.       Её грудь поднимается и опускается в такт её шумному дыханию. Такацуки прижимается к его торсу, вдавливая Канеки в спинку дивана.       — Тебе понравился мой вкус? — она проводит кончиками пальцев по своим ногам: от коленной чашечки до выступающей тазовой кости. Подцепив лямку платья, она скидывает её с плеча, потом вторую, обнажая грудь, и сжимает её в руке. — Как тебе моя плоть и кровь? Как тебе часть меня, которая сейчас в тебе, дорогой Канеки-кун~~       Запах её тела пьянящий, как вкус забродившей крови, что вяжет рот. По округлой груди скользит неоновый свет улицы, гладит красным цветом гладкую молочную кожу. Темный провал между ними притягивает взгляд и манит дотронуться к черной черте. Канеки дотрагивается губами, утыкаясь носом и вдыхая аромат, и ощущает быстрое, почти истеричное, биение её сердца.       Положив ладони на его плечи, Такацуки нависает над ним. Её лицо освещает лишь блеклый свет с улицы, проходит разноцветными волнами от лба до груди: красный, голубой, розовый, белый и — тьма. Её ладонь опускается на пах, быстро расстегивая ремень. Пальцы очерчивают напряженный член через ткань белья, и Канеки рефлекторно толкается вперед, желая продлить приятные касания. Выдох вырывается из груди сам по себе, такой тихий, как последний вздох проигравшего.       — Такацуки-сен, я не…       На полотне из замершей черноты пылают красные точки.       — Это лучше, чем просто секс, — слова замирают, повисают в совершенной тишине на долгие секунды.       Такацуки втягивает воздух со свистом, и Канеки слышит треск кожи — она прокусывает губу. Комнату наполняет пленяющий аромат, по телу проходит горячая волна, скапливаясь тяжестью в паху. Такацуки приоткрывает рот, позволяя крови, смешанной со слюной, упасть на лоб Канеки, а красная радужка её нечеловеческого глаза пульсирует, будто бы в такт её сердцу.       Тяжелые, горячие капли скользят по переносице и затекают в глаза. Одна холодная ладонь гладит по волосам, вторая накрывает пах, лаская аккуратно и жарко. Канеки распахивает губы в беззвучном стоне, и в рот моментально затекает горячая жидкость, которая жжет язык. От сладкого, как паленый сахар, вкуса, который полнит рот, тело бросает в дрожь. Такацуки берет его за щеки, впиваясь в них ногтями, и проводит языком по губам, размазывая по ним кровь, кусает до острой боли, которая заставляет Канеки резко выдохнуть.       Канеки держит её за талию, впиваясь когтями, ткань под ними трескается, потом и кожа. По пальцам стекает теплая кровь, а Такацуки жарко шипит ему в губы — ей всё нравится. Холодная ладонь опускается на шею Канеки. Он ощущает, как её перетягивают колючей проволокой: короткие ногти вонзаются ровно в артерии. Скопившаяся в уголках глаз кровь стекает тёплыми слезами по щекам и падает на грудь Канеки. Такацуки наклоняется — её лицо расплывчатое через красное марево. Белые зубы выделяются светлой полосой на черном провале вместо рта.       — Ты, — горячий воздух обдает кожу, — бедный мой мальчик.       Тело балансирует на тонкой грани: укусы и царапины пульсируют ноющей болью, а от касаний холодных рук Такацуки Канеки едва сдерживает стон — нежные и приятные. Она трогает как никто раньше, с особой лаской, такой горячей, что хочется кричать, и прижимается так плотно, и её сердце бьется словно в груди. Её язык скользит по подбородку и собирает скопившуюся кровь, а она издает утробный звук, который отдается в теле Канеки дрожью.       — Ты, мой мальчик, — горячие губы оставляют на щеке поцелуй, жгущий кожу. — Потерявший своего Бога.       Они смотрят друг другу глаза в глаза, Канеки видит лишь зовущую черноту её взгляда. Ладонь сдавливает шею железными тисками — ещё чуть-чуть и позвонки треснут.       — Тебе, мой неприкаянный, — шепчет Такацуки, и жар её дыхания гладит по нежной коже век. — Я подарю нового бога. — Она целует глубоко и нежно и сворачивает ему шею.       Мир перед его глазами исчезает, так же как и дыхание и сознание. Голос доносится эхом, словно откуда-то издалека:        — Для тебя, мой дорогой Канеки-кун, я стану новым богом.        А потом — тьма приобретает очертания, складывается в силуэт выточенный оттенками черноты.       Такацуки возвышается над ним, как статуя святого над грешниками, когда стоят на коленях, вечно искупая грехи: такая же зловещая и совершенно не человечная. Вместо слов из горла Канеки вырываются лишь хриплые стоны.        Такацуки целует его в лоб, в знак прощания и приветствия. Она открывает рот, позволяя каплям крови упасть на язык Канеки, который голодно сглатывает их, как подаяние от своего бога.