Ты своих роди, потом будешь судить.

      - Ты своих роди, потом будешь судить.       Слова Майского я ощущаю как контрольный в голову. Они режут по самому сердцу и оставляют новые царапины рядом со старыми шрамами. Валя смотрит на майора осуждающе, а потом переводит взгляд на меня – он теплеет, но меня согреть не может.       Я опускаю глаза в стол. Их застилает пелена, а горло словно сковали тисками. Я не могу сделать ни вдох, ни выдох и лишь могу слышать разговор ребят как будто сквозь толщу воды.       Наконец, у меня получается вдохнуть, воздух обжигает легкие, и ком в горле становится менее болезненным. Боковым зрением вижу, что Майский разворачивается и уходит. Поднимаю глаза на Антонову, она смотрит на меня теплым ласковым взглядом. Не надо, Валечка, у тебя четверо детей, тебе меня не понять.       Вижу, что патологоанатом шевелит губами и сглатываю в попытке избавиться от шума в ушах.       - Танюш, ты, конечно, не обращай на него внимание. Это он так… в сердцах.       Знаю. Я знаю, что Сережа кинул в меня этими словами, как стрелами, не специально. Он просто рад, что у Николая Петровича наконец-то появилась возможность обзавестись семьей, и всеми силами пытается оградить своего друга от посягательств на его наладившуюся личную жизнь. Я согласна - Круглов действительно это заслужил. Вот только мне от этого не легче.       Вмешательство Холодова позволяет Вале понять причину моих переживаний и сомнений относительно личности новоиспеченной невесты Николая Петровича. Понять то она понимает, но видимо не совсем их разделяет. Ну что ж, время снимет маски со всех участников этого запутанного дела.       ***       Скинув в прихожей черные туфли на высокой шпильке и оставив сумочку на комоде, я с наслаждением падаю на любимый диван в гостиной. Форменное синее платье невероятно мешает и не дает необходимой свободы действий, сильно ограничивая в движениях.       Слышу тяжелые шаги по паркету гостиной и сильные руки переворачивают меня на живот. Эти же руки расстегивают ненавистное платье и стягивают его с меня через голову. Он садится на диван, прижимает к себе, и я впервые после слов Майского могу полноценно дышать,да и тиски, сжимающие горло, наконец совсем отпускают.       Прижимаюсь всем телом, закидываю ноги к нему на колени и утыкаюсь в шею. Он мокрый, с темных волос капает вода и течет вниз по любимому телу. Раздражающая в обычное время привычка не вытираться после душа сейчас спасает меня от истерики. В этот момент он слишком родной, слишком настоящий и слишком домашний. И самое главное слишком мой. Хотя нет, не слишком. Не правильное слово. Полностью МОЙ!       Кто же знал, что капитан Белая такая собственница?       - Малышка, что случилось? - Шепот у самого уха заставляет меня взглянуть в карие глаза.       Именно в этот момент я не выдерживаю. Все, что так долго копилось в душе требует выхода. Я рыдаю у него на плече как маленькая девочка. Мое горе стало слишком большим для меня одной, мне не справится. Сквозь громкие всхлипы различаю успокаивающий шепот на ухо и мягкие поглаживания по голой спине. Он здесь, он рядом и никуда не уйдет. Ведь правда?       Наивный детский вопрос неожиданно срывается с губ, и я испуганно смотрю в любимые карие глаза.       - Куда я уйду? Я же люблю тебя. Вместе мы справимся.       - И я тебя люблю… - мой тихий шепот срывающимся голосом становится причиной его улыбки.       ***       - Дело было связано с детьми?       Вопрос задан в лоб, и я понимаю, что он имеет право на честный ответ. Максимально подбирая слова, рассказываю о ситуации в конторе и словах Майского, но это не работает, и уже середине рассказа его кулаки крепко сжаты, а вена на виске вздулась от напряжения.       Я встаю из-за кухонного стола и подхожу к холодильнику, на который облокотился мой мужчина, и нежно, почти невесомо касаюсь родного лица. Щетина за день уже успела отрасти, и я трусь о нее своим носом. Кажется, подействовало, потому что в следующий миг я ощутила, как такие знакомые руки легли на попу и поползли вверх по телу, скрытому лишь мужской рубашкой, а лицо расслабилось.       - На последнем приеме врач сказал: «Репродуктивная функция вашего организма полностью восстановлена. Теперь я могу вам посоветовать только стараться, стараться и еще раз стараться».       Его пародия на моего невероятно умного и картавого доктора меня безумно веселит, и я заливаюсь громким смехом, который разносится по всей квартире.       - Ну наконец-то, - улыбается мой мужчина, - а то развела болото.       Его голос весел, но я знаю, что за ним скрыты переживания. Ему не все равно, и я это точно знаю. Мужчина, которому плевать, не будет отвозить на анализы и ждать в приемной, чтобы после всех необходимых манипуляций позавтракать вместе. Он не будет следить за тем, выпила ли я таблетки и все ли необходимые процедуры я сделала. Он не выбросит всю вредную еду из холодильника и не будет килограммами привозить домой полезные продукты, чтобы мы оба питались правильно. Он не будет вытаскивать меня из ванной, воющую белугой, после очередной неудачной попытки восстановить гормональный фон и цикл и заворачивать в большое махровое полотенце, чтобы затем всю ночь успокаивающее гладить меня по спине и целовать в лоб, пока не усну.       Я лишь через некоторое время поняла, что смогла вылечится только благодаря его поддержке и стараниям, именно он не дал мне опустить руки после разрушающего мою жизнь диагноза врача – бесплодие.       ***       В свою очередь, Степан Данилов навсегда запомнит первое официальное признание своего строптивого капитана в любви, которое было сделано в его квартире Белой, сидящей на своем любимом диване в одном нижнем белье и с красными от слез глазами.       А еще он навсегда запомнит капитана, выбегающую в его рубашке из ванной, которая будет трясти перед ним положительным тестом на беременность и прыгать как ребенок от охвативших ее чувств.