Монолог мертвеца.

Монолог мертвеца. 1 часть. «Сердце Лазаря». Время моей жизни – черной пропастью по мне. От заката до рассвета я четно разбиваю суставы в кровь, ломая себя поперечно. Ничего бы не произошло со мной, если бы я вовремя зацепился за этот поручень в автобусе и просто уехал отсюда, из этого чертового города, который раскидал свои щупальца по тушам бессмысленных людей, по нереализованным мечтам и пошлым фантазиям. Мой мозг не справился, я воткнул в себя этот город и умирал на его мраморных плитах. Я не знаю, кто я и что я. Есть ли я? Или я давно умер? Существую где-то между жизнью и смертью? Я много читал о « сердце Лазаря», смотрел кино о возрожденных воронах, о трупах, передвигающихся ногами по земле, о зомби, встающих из могил и жрущих мозги, но чего я не знал, не знаю – кем являюсь я сам. Я смотрел на свой труп, рассеченный по полу гостиной, на смог, скрутившийся вокруг меня, на черные угольки от каминной печи… Мой пульс остановился, а я смотрела на свое бездыханное тело. Я жил совсем один, нашли меня на второй день, потому что я, попросту, не ответил на десятый звонок за день. Твердый каменный труп. В морге меня вскрыли. Отравился. Самоубийство. Кара божья. Гореть мне в аду. Но горю я рядом с теми, кого когда-то знал, ощущал, возможно, даже любил. У меня отрывки, вместо памяти. Знаю, что сам выбрал этот путь, потому что больше не мог: не хотел бороться, продолжать что-то делать и кем-то быть. Жизнь цвела в моем разуме, но душа отказалась жить. За душой и тело. Атрофированное бездейственное тело. Люди доводят себя до смерти, будучи живыми. Никто не скажет вам, что двигало тем или иным человеком в тот самый час покаяния, сам человек не знает. Я не знал. Просто пришел к этому само собой. Так надо было. Сердце говорило, что так надо. Знаете, у меня так сильно болит тело. Мне его не хватает. Моей подпорки для разума, чувств и эмоций. Мое тело – разрезанное и сшитое, заточенное в деревянный гроб, гниющее в земле, - оно плачет. Я слышу его плач, и слезы текут по мне вслед этому беспомощному крику о помощи. Я калачиком, скрутившись рядом с ним, на поверхности земли, убаюкиваю его и прошу помолчать. Мне не страшно существовать среди гробов, глубокой ночью, под гулкий моветон падали. Но я знаю, что будь я живым, в своем теле, то испытывал бы дрожь в коленях, и суставы пальцев ломало бы от страха. Когда он пришел ко мне, то я почувствовал запах снега. Снег только так умеет кружиться, как кружился этот человек, как нес в себе аромат неги и нежности, невинной красоты и чистоты духа. Благовоние для трупа – нюхать живые тела. А глаза то такие голубые, что они напомнили мне море, голубую пелену и чистый рыбный рой в зрачках: глубоко и бездонно. Дотронуться бы до него. Ха-ха, променять бы какое-то мгновение памяти, чтоб коснуться вновь человека. Не знаю. Но думаю, что мне осталось совсем немного. Мозг то должен умереть. Сознание какое-то, отпечатанное в атмосфере. Моя память соединится, наверное, с сотнями другими, и будет танец, бесконечно долгий танец, пока не пройдет конец самой вселенной. Тысячи и миллионы антеннок, нитей, сетей из памяти, былого сознания человеческих душ.