Les petites victoires

      Вместе с первым днем весны натерпевшийся Детройт сделал то, чего не мог сделать уже несколько месяцев.       Город выдохнул. Ноябрьские проблемы, нахлынувшие на город яростнее, чем деканские псы на свободные джунгли, наконец-то начали растворяться в спокойной обыденности. Власть поменялась, жить стало легче, и даже девианты в этой сумятице обрели хоть и сомнительное, но спокойствие, - однако волнения, несколько улегшиеся в Америке, тревожили прочую общественность.       Девиация подняла голову андроидам по всему миру, а землетрясение разошлось волнами. В итоге из всеобъемлющего политического цунами родилось международное письмо счастья, опустившееся с самого верха именно многострадальному лейтенанту Хэнку Андерсону на стол, - с железобетонной аргументацией и непостижимой логикой «вы там были, вы все видели, вы знаете, что делать». И пока Хэнк набирал в легкие воздуха, чтобы разразиться гневной тирадой всем разнообразием английского языка, приставленный к нему в помощь девиант уже сориентировался в ситуации.       Он пришел к Маркусу в тот же день, держа дорогой белый конверт из плотного картона в одной руке, а во второй почему-то собачий поводок. Педантично разувшись на пороге, прошел в квартиру и огляделся.       Саймон, оказавшийся в это время там же, зацепился взглядом за поводок и отчего-то вздрогнул. Маркус не стал выяснять подробности, - друг порой очень нервно реагировал на некоторые вещи, которые явно относились к его прошлому, - но взял это на заметку.       Письмо, звучавшее очень длинно и витиевато, тоже особого восторга не вызвало. Обращено оно было то ли к обществу, то ли к конкретному его представителю, и читалось крайне неоднозначно. С бумажками такого рода Маркус уже встречался, работая с корреспонденцией Карла Манфреда, но там было все сильно проще: сейчас же тириума и межгосударственного разбора полетов требовала Швейцария.       Если в начале ноября Маркус и представлял себе, с чем имеет дело, то сейчас все выходило на новый уровень.       - Нам нужны… два билета до Женевы, документы и разрешения. Документы я может и сделаю, но с разрешениями точно сложнее.       - С разрешениями на тебя и Саймона мы уже разбираемся, - радостно заявил Коннор, - дергаем за ниточки, кажется, так это называется.       Полный плохо скрываемого удивления взгляд Маркуса его совсем не смутил. Если и были странные девианты, то конкретно этот среди них однозначно лидировал.       Привязавшийся ко взявшему его под опеку лейтенанту, Коннор сознательно ушел с головой в работу в Департаменте и при этом до сих пор не сменил свою форменную куртку с надписями. Понять, был ли это его личный вызов обществу или же Коннору просто было все равно, по нему было невозможно. В случае необходимости он спокойно переодевался, - иерихонские доки тому свидетели, - но вне этой нужды так и таскал любимый галстук и номер на груди вместо офицерских нашивок.       Упирался он и при настойчивых попытках выпытать подробности, как его взяли в участок: только трое, два человека и сам Коннор, знали все подробности этой истории. Она включала в себя шантаж Хэнка в стиле «или мы оба тут работаем, или не работает никто», чьи-то очень красивые жалобные глаза и просьбу сдавшегося капитана Фаулера распечатать фотографию с лицом Гэвина, когда до него дойдут изменения в кадровом составе.       Коннор, стоило сказать, стал чертовски хорошим полицейским. Рабочий талант ему привили девиация, искреннее любопытство и неотступное следование личному кодексу, происхождение которого до сих пор интересовало очень многих. Но в защиту последнего шли острейшие клыки, которые этот девиант показывал крайне редко, зато очень доходчиво.       Так, он пришел к остаткам Иерихона, уже раскопав почву. Он точно знал, что Норт не было в городе, - она уехала неделю назад в Нью-Йорк. Ему откуда-то было хорошо известно, что Джош на это не пойдет, прикипев к этой земле: эта тема уже поднималась, хоть и по другому поводу, и последний из четверки высказался вполне однозначно.       Маркус, поморщившись, задержал взгляд на Саймоне. Тот стоял у окна, и тень падала ему на лицо. Подумав, он едва заметно кивнул, передернув плечами. Нахмуренные брови и прижатый к губам кулак говорили сами за себя: Саймон явно сомневался и испытывал тревожность, но был готов сняться с места хоть сейчас, потому что этого требовали обстоятельства.       - Да, на нас обоих. А собака где?       - Сумо? – Коннор моргнул, явно не ожидая вопроса, но тут же сообразил. – Дома. Он поводок порвал. А у вас магазин по пути. Ладно, - он подобрался, - мы сделаем, что сможем. Надерите им там… о, нет, я не это хотел сказать.       - Привет лейтенанту, - хмыкнул Маркус и показал глазами на дверь.       Коннор просиял, поправил галстук и немедленно был таков.       Уже через два дня, к полнейшей неожиданности, он явился вновь: с билетами, паспортами, разрешениями, да еще и привел вдовесок собаку. Пока Маркус, зажав в пальцах пластиковые карточки, с непонятными чувствами всматривался в фамилию Манфред на обоих паспортах, Сумо деловито обнюхивал руки Саймону до тех пор, пока тот не погладил ласково лобастую голову.       Маркус был уверен, что у сверхактивного Коннора в этом деле был какой-то свой интерес, но какой именно, так и не просек.

***

      Они все-таки оказались в Женеве ценой многих часов утомительного паспортного контроля, а также агрессии, сочувствия и молчаливого бешенства.       В аэропорту Детройта все было в порядке, но вот в Вашингтоне при пересадке на Женеву сотрудники аэропорта их просто не поняли. Дальнейшие попытки не растерять остатки пацифизма и терпения едва не потерпели крах под напором представителя службы досмотра. Но и тут Саймону с Маркусом пришли на помощь – абсолютно, как оказалось, бескорыстно, при этом с полнейшим пониманием ситуации.       - …Мы же не можем пускать на борт ведра с гайками, - заявил офицер у металлоискателей. - Это противоречит правилам.       Женщина, стоящая в очереди позади, вдруг решительно отодвинула Маркуса, уже открывшего рот, чтобы высказаться, в сторону. Тот отступил. Такие упрямые глаза он уже видел у Карла, когда он разговаривал с донимавшими его наглыми дельцами и перекупщиками.       Эта леди, будучи раза в два меньше ретивого сотрудника, умудрялась смотреть на него сверху вниз.       - Я этот диалог слушаю уже достаточно долго, чтобы понять, что за это время конкретно эти молодые люди еще не нанесли вам ни одного оскорбления, в отличие от вас, офицер. У них есть паспорта и документы. А еще, так как у них рейс на Женеву, очень важное дело. Если вы закончили пародировать механического пса, то пропустите их уже.       Не нашелся, что и сказать, не только офицер. В этой маленькой войне он тут же безоговорочно капитулировал, - женщина, ободряюще улыбнувшись девиантам, спокойно прошла через рамку металлоискателя, забрала вещи и растворилась в бесчисленном людском потоке. И почему-то за ней с места сорвался и торопливо проскочивший следом Саймон, проигнорировав даже ошалевшее двойное «Куда?!»: офицер и Маркус, услышав друг друга, зло переглянулись.       В итоге из всех вещей, которые Маркус забирал из ящиков досмотра, ремень заслужил самый долгий и задумчивый взгляд. Выловить неожиданного беспредельщика из толпы удалось только перед серебряными дверьми гейта.       - Я ее поблагодарил, - со светлым взглядом отчитался Саймон. В пальцах он крутил смятую бумажку: на белом фоне ярко выделялся логотип кофейни.       Маркус покачал головой и пихнул другу в руки его рюкзак. Сросшиеся в один большой ком в груди беспокойство и глухое раздражение растворились без следа: Саймон смотрел на него удовлетворенно и спокойно. Что-то с ним происходило такое, чему не было объяснения.       Что-то, что абсолютно точно, вопреки всему, у Маркуса вызывало симпатию.       - А предупредить?       - Не успел, - виновато улыбнулся Саймон.       Он, отвлекшись, прикипел взглядом к самолетам за широкой стеклянной стеной. Все оставшееся время до посадки он наблюдал за тем, как железные птицы и небольшие грузовики суетятся на летном поле. Техническая магия авиации его приворожила целиком без остатка – начиная от разъезда самолетов на взлет и рева двигателей до иллюминатора, от которого девиант, которому никогда не доводилось летать, не отрывался весь полет, и широких крыльев.       Маркус же все это время наблюдал за ним в задумчивости.

***

      Прения начались со сложностей.       Мало было того, что Европа в принципе не до конца понимала и принимала то, что происходило в обществе как разделившихся во мнениях людей, так и андроидов, заявлявших о необходимости уравнения прав, но еще и здесь возникли трудности: Маркуса с Саймоном, прибывших в качестве парламентеров, то ли не приняли всерьез, то ли оценили слишком высоко. Был еще третий вариант, гораздо более понятный и приемлемый: их осознанно пытались задавить.       Иначе было не объяснить тот факт, что заседания велись на чужом языке без переводчика. В данном случае – на французском.       На французском, которого Маркус не знал, потому что лингвистические особенности не были прописаны у него в программном коде изначально. Он был изготовлен по специальному заказу со специальной прошивкой. Мультилингвистика никогда не была в списке возможных приоритетов для старого художника, которому требовался помощник, медбрат и просто своего рода собеседник.       Но и тут повезло, - нелепое стечение обстоятельств вновь сыграло им на руку.       Мультилингвами из всех четверых друзей Восстания были лишь двое: Норт, которой это требовалось в связи с ее назначением… особого рода, и, неожиданно, Саймон. Как он признался позднее, семья, в которой он оказался, все вещи, в том числе и андроидов, покупала по принципу крутой машины. Дорого, богато и с дополнительным комплектом функций, которые никогда бы, возможно, и не пригодились. У людей с тягой к статусной роскоши при отсутствии этого самого статуса преобладала странная логика.       Потому-то Саймон и мог разговаривать свободно. Чужой блажью, изначально ему не предназначенной, он уже пользовался баловства ради, когда они сутки до этого праздника злоязычия бродили по городу в ожидании; теперь же этот навык стал необходимостью.       - Так даже лучше, - шепнул он Маркусу, когда это все в спешке решалось под недовольным взглядом объемного человека в черном костюме, - пришли они сюда своего переводчика, боюсь, нас бы все равно не понимали, но в свою пользу.       С этим невозможно было не согласиться.       Так задуманный быть тихим, милым и домашним андроид стал девиантом-парламентером, и его позиция в команде обрела совершенно другие очертания. Вместе с ней под давлением обстоятельств поменялся и сам Саймон – прекрасно зная, что и кто именно у него за спиной, он смог поднять голову. И, неожиданно для самого себя и Маркуса, освоился на третий час излиения словесных рек, по недоразумению названного «заседанием по вопросу Детройтского инцидента».       Его речь была ровной и чистой, и говорил он за себя и за Маркуса, которому по-прежнему было некомфортно – да так, что в их дуэте слушатели чувствовали абсолютную уверенность и друг в друге, и в общине девиантов.       Но этого было недостаточно. Наблюдатели были разными людьми, и большинство из них возражало, зачастую высказываясь резко и грубо, что легко читалось по интонации и жестам даже без расшифровки. Тогда Маркус переводил взгляд на Саймона; друг снижал тон, переходя почти на шепот, кратко излагал ситуацию, выслушивал сплетенные в спешном порядке рассуждения, принимал ответ и снова вступал в дискуссию.       Они оба демонстрировали внешне олимпийское спокойствие, хотя у Саймона не сбоил от напряжения только процессор. Маркус терпел, попутно перебарывая неуместные мысли и удивление.       Здесь Саймон был его голосом, и Саймон его защищал. Это волчье упрямство уже показало себя, когда они бежали с телебашни, оставив его на площадке технического этажа с пистолетом, и он вернулся силой стиснутых зубов, - явилось оно и сейчас.       Этот невидимый щит был так же осязаем, как и раскаленный от споров воздух в помещении.       - Chers collègues, pourquoi on peut pas les tuer. Je pense qu'on peut se débarrasser d'une préoccupation en ce moment. (Коллеги, назовите мне причину, по которой мы не можем прямо сейчас их убить. Прямо сейчас мы можем избавиться от волнений.)       - Они что, угрожают?       - Да. Monsieur L'ambassadeur, on enregistre audio et vidéo. S'il nous arrive quelque chose, ces fichiers seront rendus publics. Et le monde entier la verra. (Посол, мы ведем запись. Если с нами что-то случится, эти файлы будут опубликованы. Это увидит весь мир.)       - Ты чем их сейчас запугал?       - Телебашней в мировом масштабе. Nous espérons sincèrement et sommes confiants que tel ne sera pas le cas. (Мы искренне надеемся и верим, что до подобного не дойдет.)       - Отлично.       - Oui, on comprend. Monsieur L'ambassadeur, ne faisons rien de disproportionné. (Да, мы понимаем. Господин посол, давайте не будем принимать опрометчивых решений.)       - Qu'est-ce qu'en dit Elijah Kamski? (Что по этому поводу говорит Элайджа Камски?)       - Теперь они требуют Камски.       - Что, серьезно? Напомни им, от чьего имени мы тут находимся.       - Nous sommes totalement indépendants de Elijah Kamski. Et maintenant vous nous parlez. (Мы полностью независимы от Элайджи Камски. Сейчас вы говорите с нами.) Маркус, здесь нужен не я, а Коннор.       - Я полчаса назад отдал тебе все, что мне оставил Коннор по этому делу. Нет необходимости.       - Я не об этом. Маркус...       - Все в порядке, Саймон. Ты справляешься.       - Messieurs? (Господа?)       - …Спасибо.       Последние часы совещания прошли как в тумане: от огромного количества людей в помещении грелся даже пластик с металлом. Маркус, ловивший переливчатые звуки французской речи, под конец даже начал понимать отрывки фраз, - система самообучения все-таки работала, пусть и медленно. Тем не менее, собственных высказываний вслух он остерегался: Саймон стоически держался, а обозначенное ранее как невозможное вмешательство в диалог могло нарушить выстроенную хрупкую связь.       - Они наконец-то перешли к сути. Европа будет придерживаться нашей ситуации. Примерно три четверти тут присутствующих уверены, что мы вменяемы и способны на диалог.       - А в чем подвох?       - Они по-прежнему, - Саймон склонил голову, вслушиваясь в дискуссию, которая уже полчаса велась без их участия, - уверены, что мы опасны, и требуют жестких мер для контроля, жестче, чем для людей. Но в остальном им пришлось уступить. Обсуждают экономическую ситуацию… Мне кажется, мы справились. Остальное уже за ними и местными девиантами.       Маркус оторвал раскаленную ладонь от лба. Отчаянно хотелось на холодный воздух. На тангентах выключаемых микрофонов под его пальцами остался влажный след: пластик послушно поддался температуре. Саймон понимающе взглянул на его руки невозможно серыми глазами, и в следующую минуту они уже брели из зала заседаний по широкому коридору вдоль блеклых людей в костюмах охранников.       Раньше здесь, скорее всего, работали андроиды. Охраняли, следили, чистили полы, - а теперь же вместо требующих свое девиантов работали неприспособленные, отвыкшие от таких должностей, уставшего вида люди. Сколько они стояли здесь? Месяц, два, три… Сколько бы заняло, будь все благоразумны, решение проблемы на самом деле?       Саймон коснулся его плеча своим, когда они вышли на залитую дождем террасу, и улыбнулся. Эта едва заметная улыбка коснулась его глаз, до того полных облегчения и усталого спокойствия. Он, выйдя из-под навеса, вгляделся в потемневшее швейцарское небо и поймал на ладони дождь; светлая челка мгновенно взмокла и потемнела, смешно облепив ему лоб.       И тут Маркус моргнул, сбрасывая с себя наваждение: ворох странных, спутанных мыслей свалился на него будто из ниоткуда, разбив до разноцветных искр пелену перед глазами. Прозрение рухнуло на его голову, яркими красками обрисовывая стоящий под дождем силуэт и добавляя четкости тем кадрам, что он бережно хранил у себя в памяти, сам того не осознавая.       Саймон ожил.       Не в буквальном смысле, конечно, но вот в метафорическом – вполне.       Будучи словно раздавлен, даже после восстания Саймон судорожно искал покоя. Повсюду - под балками корабельных доков, на ярких детройтских улицах, в тенях, отбрасываемых людьми, в новостях, транслирующихся на экранах «города будущего», в поэмах из подаренного ему друзьями планшета. Город не отпускал его, запутавшегося, и на его лицо постоянно падала тень.       Он тревожился, не понимая, что можно ожидать от будущего, но впервые Маркус увидел, как расправляются его плечи, в аэропорту. Ровно тогда, когда нога в ногу они всходили по трапу самолета, устремившегося позже к Вашингтону.       Здесь же, в Женеве, он стал самим собой, - настоящим, свободным, - окончательно. Бестолковые день и ночь до переговоров, превратившиеся в тысячи шагов по городу, были тем, чего Саймон подсознательно желал больше всего на свете и, наконец, дорвался.       Поймав взглядом любую мелочь, он тянулся к ней, как лишенный до этого момента прелести игры звука и цвета.       Подсвеченный ночными огнями собор Сен-Пьер его совершенно заворожил, как и базилика Нотр-Дам. От эмоций Саймон чудил: сбивался то с французского на английский, то обратно, потому что переводил надписи и слушал, захлебываясь, чужую речь, и в какой-то момент Маркус поймал себя на странной, против воли заигравшей на губах улыбке.       Пересекая неровную площадь Бург-де-Фур, он вдруг вспомнил, что Карл ему об этой площади что-то говорил; Саймон подхватил, складывая оставшиеся куски паззла из своих познаний и гостевого планшета, захваченного в самолете. Шедевр римского таланта стремительно пролетел под ногами, обратившись в десятки улиц и узкие окна под неровными крышами.       Они были совершенно чужие этому городу, но он их принимал. Безмолвно и великодушно.       А когда они встали рядом с громадной статуей стула о трех ногах перед зданием ООН, - воистину, замысел человеческий порой был просто непостижим даже искусственному интеллекту, - Саймон, по местной моде умотавшийся в длинный шарф, сунул руки в карманы пальто и развернулся к Маркусу.       Они обменялись взглядами: один – все еще не понявший до конца, но практически собравший осколки загадки в единое целое, второй – ясно видящий путь посреди мутных вод озерного города за плечами своего спасителя.       В конце концов, Саймон тряхнул головой и направился обратно к гостинице. Он шел чуть впереди и в задумчивости и будто бы досаде гнал перед собой крохотный камень, отколовшийся от мостовой.       Маркус шел за ним, уверенный, что что-то упустил, и думал: был ли скованный стандартами программного обеспечения разум, обреченный готовить завтраки и убирать постели, когда-нибудь так жив, как сейчас?       - Подожди, - сказал Маркус резко и увлек промокшего до нитки Саймона обратно на террасу. Тот не особенно сопротивлялся, лишь задав безмолвно, одними глазами, вопрос. Длинный шарф остался в зале заседаний, оставив женевской погоде беззащитную голую шею; Маркус с трудом отвел от нее взгляд, не в силах себе ничего объяснить.       - Ты здесь совсем другой. Я не могу понять. Но хочу. В чем дело? Ты любишь Женеву?       Дождь усилился. По навесу террасы гулко застучали потяжелевшие капли, зашелестела под напором воды трава маленького дворика.       - Je t'aime encore plus. (Тебя я люблю еще больше.)       - Саймон.       - Прости.       Маркус перехватил и легко сжал чужую ладонь, стоило исчезнуть с его щеки ласковому прикосновению пальцев. Они так и замерли, пока Саймон, который, судя по взгляду, готов был прямо сейчас нырять в Марианскую впадину, не заговорил:       - Я должен был показать тебе раньше. Еще тогда, когда мы шли на баррикады. Я думал, что больше тебя никогда не увижу. Или еще раньше… Не знаю. Я даже не думал, что могу испытывать что-то… такое. Там я боялся, но здесь... Здесь я уже не боюсь.       - Боялся? Чего?       - Вот этого, - Саймон прижался к его губам своими и хотел было податься назад, но Маркус, придержав его за пояс, привлек обратно в объятие. По точкам соприкосновения пробежали шальные искры, подсвечивая электрически-синим лица.       Они целовались отчаянно и неловко, пока ненужный мир вокруг выгорал до двух цветов.       Маркус принимал эту абсолютную открытость с изумлением, какого не испытывал никогда, и наблюдал, ошалев, как в душе поднимает голову нечто, чему не было начала и не было конца. Потрясающее чувство, страшное чувство, сильнее, чем цунами и ярче, чем вспышки огней из пулеметных стволов, чувство, которое он отпускал в прикосновения и получал снова – сполна, так, что захлестывало с головой.       Билеты на самолет оказались у них в руках только через три дня, но вернуться в Америку получилось лишь через добрых две недели. Детройт все еще стоял на своем извечном месте – страдающий и сияющий, ни капли не похожий на благородную, идеально выточенную пасмурную Женеву; с телебашни на город смотрел, скалясь в усмешке, именитый вратарь хоккейной сборной.       Все это задумчиво созерцал Саймон. Маркус же нет-нет, да и бросал короткие взгляды на его спину: удостоверившись наконец, что под тонкой тканью весеннего пальто расправленные плечи не вздрагивают в попытке увернуться от детройтских теней, он перехватил поудобнее рюкзак и огляделся в поисках автобуса.       В ближайшем будущем их ждали долгие разговоры, тяжелый вес собачьей лапы на ладони у Саймона, довольное ворчание старого полицейского под звонкие возгласы одного определенно странного девианта…       ...И там совершенно точно не было ни недомолвок, ни проблем.