Серенада

      — Бармен, давай еще по одной! — закричал Джонс молодому парнишке так сильно, словно тот был полуглухим, а в практически пустом баре в понедельничный вечер — куча пьяного и беснующегося народа.       Ну, в целом не куча, но что почти все прибывающие здесь были пьяные, это однозначно.       — Может, вам хватит, друзья мои? — заискивающе пролепетал Франциск, глядя на спутников.       Он был, наверное, один из немногих отчаянных, решивших спуститься на дно сразу с понедельника, не такой пьяный, потому что хлебал как воду только одно винишко. Кайф, быть может, получал тоже как от воды. Но, кажется, его это вполне устраивало. Наклюкиваться до состояния свиноподобной скотины он явно не собирался, в отличие от:       — Так, чья вообще была гениальная идея взять этого бородатого жэльё… жюля… жульена, во! Короче, Франциска с собой? — пьяно, еле поворачивая язык, скуксившись, как куриный зад, спросил у непонятно кого Англия, стукнув опустошенным секундой ранее бокалом о гладкое дерево.       — Моя! Заткнись и пей, пока угощаю, — абсолютно с идентичной пьяной интонацией просипел Америка и икнул.       Бармен пустил по стойке еще два стакана виски и со смущенной улыбкой протянул бокал красного полусухого в руку довольному Франции, а тот, не устояв, ему подмигнул.       Про несчастного Канаду, сидевшего по другую руку от Америки, все напрочь забыли (в который раз), и он просто отдыхал, подставив кулак под щеку и присматривая за своими лопухами. Как бы ни было странно, первый и последний человек, заметивший его в этом баре, был охранник, не пустивший его сначала вместе с медведем — пришлось оставить в машине с приоткрытым окошком. А остальные… Мэтт просто раздосадовано вздохнул, когда бармен даже не услышал его заказ — видно и впрямь глуховат. Хоть Уильямс и обещал себе больше не ходить со своей чокнутой семейкой по барам, так как они, выпив пару бокалов неважно чего, забывали, что вообще брали его с собой, а потом считали, что оказывались в номерах отелей магическим образом (серьезно). Но Ал так слезно умолял его пойти с ними, что Канада просто не выдержал американского давления на свою несчастную голову и сдался.       — Так что ты хотел, Альфред, мой мальчик? — сладко пропел Франция, не отрывая взгляда от зардевшегося бармена.       — Вот что мне делать с Иваном, а? — не стал тянуть тот, а сразу перешел к делу, пока еще мог хоть немного соображать.       И все трое резко застонали, а Мэтт так вообще технично смылся в уборную, чтоб не слушать это по сотому кругу. Ему приходилось выслушивать больше всех.       Честно говоря, их брачные игры с Брагинским уже порядком всех достали.       Некоторые с намеками, другие прямым текстом заявляли, чтоб эти оба уже, наконец, начали трахать друг друга, а не чужие мозги, на что те, невинно хлопая ресничками, заявляли: «Мы уже много раз спали, и вообще состоим в отношениях». На громогласные вопросы «А что еще не так?!» оба жали плечами и начинали часовые тирады о недостатках друг друга, которые медленно, но верно перерастали в горячие споры и даже драки. Поэтому многие страны решили положить на это свои болты и перестать обращать внимание на детсадовские задирки двух влюбленных идиотов. Не всем так везло: самым близким приходилось неделями выслушивать лекции о тупом бойфренде после очередной ссоры.       Одна из них случилась, к примеру, на сегодняшней встрече в Нью-Йорке.       Все началось с глупого повода, зависти, неправильно подобранных слов и несчастной пироженки, которую успел отхватить слишком голодный после мучительного перелета Брагинский, а по совместительству оставил Джонса, который тоже был бы не прочь перехватить что-нибудь пожевать, с носом.       — Ты слишком много жрешь! — кричал ему Америка, завистливо скосив глаза на исчезающую пироженку.       — Это я-то много жру? Ты свое пузо видел, свинтус? Ах да, ты не можешь взглянуть вниз из-за кучи подбородков! — кидал ему в ответ покрасневший не то от ярости, не от смущения Россия.       — А ты в курсе, что у тебя зад вырос, а? Прям на глазах растет от этого пирожного!       Принимавший ставки на Америку Япония мигом разочаровался, когда у него начали забирать деньги и отдавать Китаю, который технично собирал купюрки за Россию.       А вот космическая программа Российской Федерации была перевыполнена, если учитывать то, с какой скоростью брошенный Альфред полетел за двери из конференц-зала. Кажется, кто-то даже начал молиться, когда разъярённый Брагинский вышел вслед за вылетевшим Америкой.       Теперь же грустный Альфред, награжденный огромным фингалом на пол-лица, сидел и хлебал виски со льдом, успокаивая нервы и думая над планом вымаливания прощения. А прощения просить, естественно, должен он, задевший святое из всех святых. Он никак не хотел оскорблять одну из самых прекрасных и любимых им частей в Иване, просто слишком обидно было за пирожное. Жадность — это плохо.       И вроде бы хотелось ему как-то помочь, но с другой стороны, даже Франция предпочитал не лезть в эти столь странные отношения и не раскидываться советами (а его не раз трясли по этому поводу обе стороны).       — Вот, а что если я сделаю какую-нибудь романтичную вещь? — предположил Америка, уставившись в свой стакан. Почему-то ему вдруг показалось, что лед как-то укоризненно стучит в нем, напоминая всхлип Брагинского, когда он, отдубасив хорошенько и с душой Джонса, уходил с конференции. — Он всегда говорил, что я не умею быть романтиком! А это не так!       — Прописать в переносицу и кинуть в лицо букет сорванных из клумбы цветов — не очень романтично, Альфред, — пробубнил Артур. — Это ему пока нравится спать с тобой. А как надоест тупой животный трах, которым ты его периодически обеспечиваешь, он просто напоследок вмажет тебе хорошенько и гордо удалится, кинув «мы расстаемся»!       Джонс как-то заметно погрустнел и растекся на барной стойке от отчаяния.       — А что если ты напишешь ему какой-нибудь стих? — Франции было слишком больно смотреть на этого страдальца, и поэтому предложил самое банальное. — Иван очень любит и ценит поэзию. А если это будет от сердца, так вообще бесценный подарок.       — А это мысль! — взвинчено подпрыгнул со стойки Америка.       — Да вот что стих? Давай сразу серенаду под окном отеля! То-то Брагинский оценит. Из окна в объятья бросится, отвечаю, — саркастично, гнусаво хихикая, кинул Артур, заливая в глотку последние капли виски.       Не думал он, что Альфред воспримет это всерьез.       — Шикарная идея, Арти! Пойдемте, быстро!       Джонс, хватая мотыляющегося из стороны в сторону Артура за локоть, как ошпаренный выбежал из бара. За ними, еле собрав ноги, да и все тело в кучу, выбежал и Франциск.       Вдогонку им кричал бармен, так как пьянь забыла оставить деньги за выпивку, однако, они уже не слышали, а напуганный не на шутку внезапным появлением перед собой банкнот парень, обрадовался хорошим чаевым.       Мэттью, даже сидя за рулем автомобиля Альфреда, еле поспевал за сверхскоростным Джонсом, который, к тому же, тащил с собой (или на себе) Францию и Англию. Дороги были пусты — люди уже разъехались по домам и готовились к новому рабочему дню, отдыхая с семьей. Про свою семью Уильямс такого не мог сказать. Нормальный отдых — явно не про них.       В каком же шоке Канада был чуть позже, когда, не понятно каким мистическим образом, сначала те обнаружили и узнали свою же подъехавшую машину, а затем начали запихивать в нее музыкальные инструменты: одну гитару, которую любовно в цепких пальцах держал Керкленд, синтезатор, что до побелевших костяшек сжимал явно напуганный Франциск, два больших усилителя, затащенные всемогущим Америкой, и микрофон. Уильямс даже предположить боялся, где, а самое главное — как они их достали понедельничным вечером вдалеке от центра Нью-Йорка. Хотя… Это же Альфред. Быть может, надо уже перестать удивляться?       Однако Мэтт прислушался к наваливающемуся волной шуму. К их машине бежали какие-то люди.       — Альфред, ты спятил?! — заорал во всю мощь легких Мэтт, и его, наконец, заметили. — Ты что, спер инструменты?!       — Нет! Я их одолжил! — закричал в ответ Джонс, завалившись на переднее сидение. — Трогай, Мэтт, трогай! — Канада от страха со всей дури нажал на газ. — Да верну я их вам, верну! — кричал Альфред в открытое окно и испуганно дернулся, когда в зеркало заднего вида с его стороны попала шальная пуля.       Франциск закричал как резанный, начиная почему-то поправлять свою уже далеко не идеальную прическу, и его мгновенно успокоила неслабая оплеуха Керкледа с «поори мне еще тут, жаба!». Мэттью взглянул на Артура через зеркало, и увиденное его слегка напугало: в том словно проснулся старый пират, удирающий на своем корабле, полном добычи, а, может, еще и панк, любящий нарушать законы и любые моральные устои. По крайней мере, теперь взгляд Керкленда был совсем не пьяным — он горел, зелень в его глазах так и сияла азартом, а на губах застыла победная ухмылка.       — Да кто вообще разрешил этим психам оружие носить?! — орал Джонс, пока Мэтт изо всех сил старался оторваться по улочкам от невероятно быстрых стреляющих ребят, в планы которых явно не входило одалживание своих инструментов Америке.       — Ты! — закричали в три голоса.       — Да пошли вы нахер! — Альфред вытащил из куртки портмоне и начал кидать купюры из окна, чтоб отвлечь музыкантов и это сработало. — Тащи нас в отель Брагинского, Мэтти!

***

      Брагинский устало вздохнул и уставился на часы мутным взглядом, откладывая на тумбочку книжку, из которой прочитал за три часа всего пять-шесть страниц от силы.       Сегодня был в принципе очень тяжелый день, так как он сразу после двенадцатичасового перелета направился на встречу. Еще и этот Америка. Сказал ему такие ужасные вещи, а ведь знает, гадина, что Иван иногда сильно комплексует по поводу своего телосложения. И сам говорил, что балдеет от его тела.       Весь оставшийся вечер Россия пытался забыть те ранящие в самое сердце слова и эту ссору, а также пытался отвлечься от экрана мобильного телефона и мыслей о том, почему Джонс так и не позвонил, чтобы хотя бы попытаться извиниться.       На стрелках часов было уже около полуночи, поэтому ждать звонка Брагинский больше не видел смысла.       И только его голова коснулась подушки, как за окном сначала послышался скрип шин автомобиля, а затем начали раздаваться пьяные выкрики. Иван как-то не придал этому значения: мало ли, вдруг народ приехал с важного вечера; сейчас выгрузится в отель да спать пойдет.       — Синие розы, красные фиалки! — пьяно завопили в микрофон(!) так громко, что у Ивана аж в голове зазвенело, и пришлось быстро закрыть уши подушкой. — От тебя не пахнет как от свалки!       — Ты че, дебил?! — завопил в микрофон второй голос. Кажется, там началась небольшая перебранка, судя по количеству отменной британско-английской брани.       Однако этот второй голос Иван узнал сразу.       — Артур? — Брагинский поднял голову, прислушиваясь. Он очень надеялся на то, что ошибся.       — Мой дорогой, мы убрали твои ужасные стихи из программы! — издалека, но все равно хорошо слышно отозвался третий голос.       — Вашу мать, — Иван зарылся лицом в подушку, приговаривая: — Это сон, это сон, это сон! Проснись, Брагинский. Проснись!       На фоне включилась музыка, но, кажется, пьяные страны пытались на музыкальных инструментах попасть под фонограмму. Зачем им вообще инструменты, если они включили фонограмму?!       Россия поднялся с кровати, нацепив по дороге на балкон халат. Пусть это и была явная вакханалия в исполнении пьяного Джонса, но она разожгла в Брагинском неутолимый интерес.

Я был единственным ребёнком вселенной, И вот я нашёл тебя. Ты — Солнце, а я лишь планеты, Вращающиеся вокруг тебя!

— тем временем пел Джонс, пытаясь поспеть за солистом группы. Стоит отдать ему должное — выходило у него недурно.       Иван опасливо вышел на балкон, и его сразу же заметил Альфред.       — Это для тебя, моя булочка! — завопил он сквозь песню, торжественно плеснув руками.

Потому что ты последний из вымирающего вида. Напиши наши имена на мокром бетоне. Интересно, твой психотерапевт всё обо мне знает? Я здесь в поисках твоей славы. До меня были миллионы. Это сверхъестественная любовь, От которой тебе никогда не уйти. Ты последний из настоящих! *

      Да, Брагинский оказался прав целиком и полностью. Это действительно был самый натуральный шабаш. Франциск что-то пытался играть на синтезаторе, постоянно поправляя растрепанную в хлам прическу. На Артура смотреть было страшно: у него, кажется, совсем поехала крыша, так как он был по непонятной никому причине без штанов, с расстёгнутой рубашкой, завязанном на поясе вместо ремня галстуке, играя, кажется, совсем свое соло на бас-гитаре и постоянно заскакивая на присобаченную к ней колонку. Альфред во весь голос орал песню, смотря прямо в глаза Брагинскому, словно пытаясь достучаться до сердца и души. Всю эту картину просто идеально разбавлял стоящий неподалеку Мэттью с медведем, и Иван как-то сразу понял по отрешенному взгляду того, что тот абсолютно трезвый и полностью разочарованный в своей семье.       Прогремел выстрел, который, как оказалось, попал в плечо Джонсу, судя по хлынувшей из него крови и немыслимого количества английского мата (Иван не знал, что в английском языке его так много).       К ним троим подошли десять человек, явно намереваясь устроить драку. Сзади уже поступали охранники отеля.       Артур выхватил неизвестно откуда появившуюся стеклянную бутылку явно с алкоголем, со всей дури стукнул ее об асфальт, сделав тем самым «розочку», и завопил во все горло:       — А ну, сухопутные крысы, подходи по одному! — он встал в боевую позу, ожидая противника.       — Только не по лицу! — завизжал Франция.       Завязалась нешуточная драка. Никто уже не понимал, кого нужно дубасить. Просто как в кино. Охранники пытались оттащить громил, напавших на страны, попутно колотя их. Англия набрасывался на всех подряд, в то время как Франция бегал по всему периметру от каких-то намеревающихся попортить его прелестное личико буйных громил. Америка просто всех разносил на своем пути, трепетно поглядывая на балкон Ивана.       Брагинского, застывшего с разинутым ртом, разбудили от транса и созерцания этой сцены из погорелого театра завопившие сирены приближающихся полицейских машин. Россия мигом кинулся вон из номера, практически пролетев три перелета по лестнице.       Вооруженная полиция уже выгружалась из машин, когда Иван выбежал из отеля и начал подбегать к этому месиву.       Рыча, как голодная зверюга, Артур попер уже на полицейских — тем, кстати, еле как втроем удалось скрутить вошедшего во вкус Англию.       Дубасящий уже непонятно кого здоровой рукой Джонс, увидав Ивана, понесся к нему, схватив того за талию.       — Франциск, жени нас! — заорал Америка, напомнив Брагинскому невероятно романтичную и эпичную сцену из «Пиратов Карибского моря», но сейчас было не до этого.       — Ты совсем из ума выжил, Джонс! — схватил очнувшийся Россия Альфреда за грудки, встряхивая его. — Где твой бумажник?! — Альфред совершенно тупым взглядом уставился на Брагинского. — Черт тебя подери!       Иван начал судорожно искать портмоне Америки — единственный шанс на спасение от обезьянника или даже от тюрьмы этих упырей (хотя ни то и ни другое им бы не помешало для профилактики).       — Булочка, ну не здесь же, — захихикал Америка, когда Иван обыскивал его задние карманы.       И бинго!       — Приоритет «Ультра»! Приоритет «Ультра», ребята! — закричал Иван, тыкая полицейским, которые пытались оттащить от него сопротивляющегося Альфреда, специальную карту Джонса.       Те переглянулись и отпустили Джонса, отдав ему честь, а он прищурился и улыбнулся, повторив зачем-то этот жест.       — Кто главный? — спросил Иван и подошел к указанному полицейскому, показывая тот же приоритетный пропуск ко всему. — Отпустите тех двоих — они с ним, — тыкнул Иван на страдающего Францию и покрасневшего от гнева Англию.       Тот немедленно отдал приказ и Франциска с Артуром отпустили.       Полицейские повязали тех ребят, что гнались за странами и устроили с ними драку, но увести их не успели, так как подоспел Мэттью.       — Сэр, отпустите этих тоже, — показав свою карточку «Ультра», кивнул на арестованную молодежь Уильямс. — Они не виноваты. Пусть заберут свои инструменты и уйдут с миром.       — Но кто-то стрелял в нашу страну… — почесав голову, взволнованно сказал офицер.       — Он отойдет, я с ним чуть позже разберусь, — мило улыбнулся офицеру Иван.       Со стороны показалось, что Брагинский и правда мило растянул губы в улыбке, но от жажды возмездия всколыхнувшиеся огнем лавандовые радужки напротив — очень сильно напугали офицера, и тот из последних сил старался не убежать от России в машину и не спрятаться под сидение.       — Эй! — закричали сзади. — Эй-эй-эй! — к стоявшим подоспел Джонс, который, казалось, и вовсе забыл о боевой ране, и тыкнул в грудь полицейскому, прошипев: — Это моя курочка, слыш! — он прижал Брагинского к себе за талию. — Я те бошку снесу, чинуш, если посмеешь подкатывать к моей булке!       Офицер вместе с Иваном и Мэттом странно посмотрели на ощетинившегося Альфреда, а полицейский так вообще в мыслях подумал, что Боже упаси связаться когда-нибудь со странами еще раз. В особенности, со своей обожаемой всем сердцем страной и его жутким бойфрендом (какая он страна, и спрашивать страшно) — нашли друг друга, надо же.       — Альфред… — тихо обратился Брагинский к Джонсу.       — Да, моя сладость? — Америка тут же сменил грозный тон на слащаво-ласковый, явно рассчитывая на благодарный поцелуй.       — Ты феерический долбоеб, — выдохнул заключение прямо в самые губы.       — Я не долбоеб, ебу полмира только… — не успел он обиженно выговорить свое оправдание, как ему прилетел тяжелый хук правой прямо в челюсть, тут же вырубив.       — Отдохни, милый, — встряхнул Россия кистью, скрипнув от тихой ярости зубами.       Кажется, среди всей толпы не было ни одного, кто не скуксился и мысленно не помолился за душу США. «Господь, храни Америку», — перекрестился офицер.       Иван вместе с Мэттом еще целый час разруливали эту нехилую заварушку: первый долго спорил и ругался с приехавшим на место происшествия директором отеля и полицейскими, совершенно не стесняясь тыкать им в лицо несчастную пластиковую карточку «Ультра» — пришлось даже пригрозить звонком в Белый Дом (Иван, конечно, не имел каких-то привилегий там, но ни директор отеля, ни офицеры об этом же не знали), чтоб те, наконец, успокоились и разошлись с миром, оставив троих идиотов на Россию; Канада же долго извинялся перед бандой, пропустившей концерт из-за кражи инструментов. Те намеревались подать в суд, но Мэтт тактично напомнил, что они стреляли в очень важных персон на мировой арене и даже попали в приближенного к президенту США, а так же о том, как Уильямс отмазал их от ареста фараонами за драку; но не исключено, что они могли испугаться и крупного полярного мишку, вьющегося вокруг ног Мэттью. Чуток покалеченные странами и охранниками отеля ребята мигом угомонились, собрали свои, по счастливой случайности, целые инструменты, забрали нехилую компенсацию из рук Канады и гордо удалились на своем фургоне.       Брагинский и Уильямс плюхнулись на соседнюю скамейку от той, где, подперев бока друг дружке, заснули снами младенцев с душой так побитые Франция и Англия. Америка же по-прежнему валялся тушей на асфальте.       — Наверное, стоит его перенести? — поджал губы Канада, глядя на живописно уложенного Россией Джонса.       — Да пусть еще там поваляется. Было бы неудобно, давно бы лег, как ему надо, уж поверь, — устало откинулся на спинку скамейки, помассировав свою шею.       — Ну и что будем с ними делать? — поинтересовался Уильямс.       — Давай оставим эту сладкую парочку у меня в номере, — кивнул Брагинский на Франциска с Артуром. — Разденем их догола, и пускай эти идиоты при пробуждении решат, что переспали, — это для них высшая мера наказания.       — Франциск, скорее, отражения своего испугается, — хихикнул Канада, и к нему тут же присоединился Иван.       — А потом ты отвезешь меня с Америкой к нему в квартиру, — продолжил излагать свой план Иван. — Я ему так утром накостыляю, что он еще неделю спать будет без пробуждения, — скрипнул зубами, что сверкали в очаровательно жуткой улыбке, Россия, и Мэттью до последнего сдерживался, чтоб не отшатнуться от того.       Они на пару минут замолчали, застыв и прибывая в своих мыслях.       — Но это, пожалуй, самая милая вещь, что он для меня сделал за последнее время.       Мэттью вскинул взгляд на Ивана: вместо предвещающей смерть улыбки расцвела невероятно нежная и искренняя, а взгляд засиял любовью.       «М-да», — подумал Канада. — «Америке действительно повезло встретить такого же отшибленного на голову, как и он сам».       Мэтт был счастлив за них обоих.

***

      — И это еще я много жру? — кряхтя, взвалив на себя совершенно нелегкую ношу в виде Америки, практически заполз в нью-йоркский пентхаус Джонса Россия.       Как-то давно Иван здесь не был. Судя по бардаку в этой по истине шикарной квартире, с пару-тройку месяцев точно. Россия оглянулся и устало вздохнул. На огромном диване, стоявшем в центре гостиной полукругом в не очень глубокой низине, комками валялись вещи, измазюканные в субстанциях непонятного генеза несколько подушек, фантики от конфет и разнообразных закусок. На стеклянном журнальном столике стопками лежали диски в коробках и пульты от гигантской плазмы и домашнего кинотеатра. Прекрасно оборудованная кухня, отделенная от гостиной лишь небольшой барной стойкой, была засрана полностью — начиная от раковины, заваленной грязной посудой, и заканчивая шкафчиками, заплеванными какой-то дрянью и копотью.       Пытаясь хоть немного успокоить бурю в своей душе, чтобы не избить прямо сейчас Америку за этот срач подростка, словно только что начавшего жить отдельно от родителей, Иван выглянул в огромные окна: умиротворяюще сиявший за ними миллионами огней самый яркий город на планете действовал как зеленый чай на негодующего Россию. Ну ничего, Иван даже слушать не станет болезненное нытье — Джонс, как миленький, побежит у него чистить квартиру, засранец, пока Брагинский будет обмахиваться веерочком, попивать сладенький смузи и валяться на шезлонге, стоявшем на балконе.       Под ногами России вдруг истошно замяукали, и он, не мешкая ни секунды, бросил свиноподобное тело Альфреда на пол, хватая в объятия кота:       — Марс! Котик мой милый! — пушистый и толстый котяра немедленно начал мурлыкать трактором, обвивая хвостом руку Брагинского. — Этот ирод, наверное, не кормил тебя весь день, да?       Толстая морда Марса мгновенно стала в разы печальнее, а глаза чуть ли не заслезились, и он грустно мяукнул, ласкаясь о подбородок Брагинского.       После того, как кот был накормлен и довольно ускакал по винтовой лестнице в спальню Америки на второй этаж, тряся пушистыми (читайте: толстыми) бочками, Иван, думал, как бы затащить теперь его хозяина наверх.       До Брагинского, наконец, дошло, зачем в этой квартире небольшой лифт.       Он снова водрузил на себя Джонса и вместе с ним поднялся на второй этаж.       Все-таки, спальни Америки Иван любил больше всего, и не потому, что между ними в этих комнатках происходило много чего весьма… интересного. Они напоминали ему чем-то мечту подростков. Если бы Брагинский нарисовал или сфотографировал их, то так и назвал бы свою работу. Россия никогда не заставлял Джонса убирать спальни, в отличие от других комнат, как в этой квартире, так и в коттедже, потому что даже если в них царил небольшой беспорядок, то это больше подогревало чувство уюта. Да и к тому же Альфред очень трепетно заботился и сам о своих спальнях — они были неким показателем состояния его внутреннего мира, и поэтому Брагинский не трогал их и был счастлив от того, что так же стал частью его души.       Комната была большой и в дневное время суток невероятно светлой. Куча плакатов на стенах, пускай даже местами не очень ярких, не делали ее менее сияющей от лучей солнца. Небольшие кучки скомканной одежды по углам, навороченный компьютер с несколькими экранами, забитые до основания комиксами, модными книженциями и, как ни странно, мировой, в т.ч. русской классикой книжные полки, телескоп возле окна со стопками карт звездного неба вокруг, макеты разных ракет и самолетов, а на почетном месте собранная ими обоими недавно модель корабля «Аполлон-Союз» («Союз-Аполлон», — исправил про себя Иван), — действительно не скажешь, что здесь живет одна из могущественнейших и влиятельных стран мира, а не какой-нибудь богатенький тинейджер. Брагинский взглянул на дверь в гардеробную, думая о еще одной дверке за ней, что ведет в очень занятную комнатку. Давно они не развлекались ассортиментом, наполняющим ее. Вот когда Джонс вымолит прощение за всю кучу-малу, что натворил, и вычистит свою квартиру, тогда, возможно, Иван разрешит использовать на себе этот ассортимент.       Ну, а пока, пусть спит. Боевые и заслуженные раны они с Мэттом ему обработали и забинтовали (благо Россия был научен и всегда таскал с собой добротную такую аптечку на все случаи жизни) — к утру должно все пройти.       Брагинский, аккуратно, чтобы не задеть раны, раздевший Америку до трусов и замотавший его одеялом, был остановлен в дверях тихим шепотом:       — Я так рад, что ты здесь, со мной… — Иван встретился взглядом с по-детски счастливыми голубыми глазами. — Останься, ложись сюда.       Джонс легонько хлопнул по свободной половине двуспальной кровати, а Россия презрительно просверлил его лиловой яростью, сложив руки на груди.       — Я знаю все, что ты хочешь мне высказать, но давай это подождет до утра, — Иван скептически приподнял бровь, ожидая продолжения столь скудного извинения. — Да-да, ты же знаешь, что я обожаю твой зад почти так же сильно, как тебя целиком, — Брагинский закатил глаза. — Мне сейчас та-ак больно! Я хочу кого-нибудь сильно обнять, чтобы полегчало!       — Ладно, но это не значит, что ты прощен, — России уже было тошно от этого недоактера, который трагично сложил руки на сердце, забившись в конвульсиях.       Он скинул одежду и залез под одеяло, отвернувшись от Альфреда, но отпихивать или вновь набивать морду, когда тот обнял, не стал.

***

      Утро Брагинский встретил, лишь сильнее зажмурившись от лучей солнца, попадавших от не зашторенного окна. Он еле разлепил глаза и сладко зевнул, глубже зарываясь телом в одеяло и носом в плечо Альфреда, на котором очень хорошо расположился.       Благо Америку недолго ночью лихорадило — хватило обезболивающего с жаропонижающим (антибиотики они с Мэттом вкололи еще в отеле) и успокаивающих поцелуев Брагинского.       Хотевшего уже встать, чтобы пойти сообразить что-нибудь на завтрак, Россию мгновенно уложили обратно и прижали еще крепче, дабы пересечь все пути отступления.       — Рано еще, — сонно пробормотал Джонс, не открывая глаз.       — Совесть имей, Джонс, одиннадцать утра, — попытался выбраться из крепких объятий Иван. — Поднимай свой зад. Сегодня у тебя будет очень тяжелый день.       — Ну не-ет. Убираться мы не будем.       — В каком смысле «мы»? — оскорбленно вскрикнул Иван, но закончить гневную мысль ему не дали.       Альфред буквально выскочил из-под лежавшего на нем Брагинского и прислонился животом к его спине, прижимая его к кровати, пока тот не успел ничего сообразить. Америка начал медленно покрывать бледную шею Ивана практически невесомыми, но все же очень возбуждающими поцелуями.       — Слушай, Джонс, как у тебя лицо не трескается от чрезмерной наглости? — пробубнил Брагинский, пытаясь скинуть с себя столь нелегкую ношу.       Джонс не ответил, лишь прошелся от чересчур чувствительного, эрогенного загривка Ивана до прелестных ямочек на пояснице медленными и более смачными поцелуями, проводя параллельно по плавным линиям талии рукой. Россия замер, автоматически сжал в кулаках скомканное, лежащее рядом одеяло и задержал дыхание, прикрыв глаза.       — Хочешь сказать, что ты уже здоров и готов к труду и обороне? — Америка продолжал молчать, но не действовать: он чуть припустил боксеры Брагинского, сжимая одну из мягких половинок в ладони. — Ты ведь в курсе, говнюк, что ты еще даже не прощен, а?!       Америка усмехнулся: Иван всегда начинал бурчать, как старый дедуська, когда был возбужден — это своеобразный сигнал для Джонса к продолжению, потому что если остановишься — поминай, как звали.       Он подтянулся к зарытому в подушку лицу России и остался доволен заалевшим пухлым щечкам и лихорадочно сияющему от блаженства взгляда.       — Люблю тебя, — улыбнулся Джонс и оставил легкий поцелуй на щеке цвета спелой клубнички.       Ну, а Брагинский понял, что он не просто простил этого наимерзейшего говнюка, но и снова пропал в этих преданно-влюбленных небесных глазах, позволяя Америке делать все, что тому заблагорассудится.       Альфред вновь исчез из поля зрения, и Россия услышал, как тот роется в прикроватной тумбе, понятное дело, для чего.       Довольный сложившимися обстоятельствами Джонс чуть приподнял таз Ивана, выгнув того в спине и раздвинув его ноги чуть шире, а затем с явным смаком оставил на прелестной ягодице засос, следом слегка хлопнув по ней ладонью. Брагинский же с силой лягнул его пяткой по бедру, чтоб тот меньше выпендривался и быстрее продолжал.       Америка усмехнулся и выдавил немного смазки на руку. Сначала дернувшись от внезапно появившихся холодных и липких от смазки пальцев в очень чувствительном колечке мышц и решив выждать несколько секунд, пока неприятная боль утихнет и вновь уступит приоритет чувству непреодолимого голода до Альфреда, Иван затем сам начал насаживаться на юркие пальцы, пока Джонс раскрашивал его аппетитный зад все новыми засосами и следами от укусов.       Альфред же давно высвободил свою возбужденную плоть из неприятно натирающей чувствительную головку ткани нижнего белья, проводил по своему стояку пальцами свободной руки и размазывал активно выделяющуюся от возбуждения смазку, пока второй растрахивал узкое анальное отверстие Брагинского.       Возбужденный до предела Россия громко стонал, но его возгласы хорошо приглушала мягкая подушка. Он уже хотел рыкнуть на вошедшего во вкус Джонса, как вместо влажных пальцев в разработанное отверстие вошло нечто гораздо крупнее.       От приятного и долгожданного чувства наполненности Брагинский расслабился и просто выстанывал имя Америки с каждым дерзким толчком. От жара пылающего тела вновь прислонившегося к его спине Альфреда просто плыло перед глазами, и Россию полностью разморило от влажных поцелуев на шее, пока Джонс сжимал в своих раскаленных ладонях его длинные пальцы. А каждый раз, когда его член проходился по простате Ивана, по всему и так чересчур возбужденному телу проходили электрические разряды, распаляя это волнение еще сильнее, заставляя организм требовать еще и еще.       Это была не очень любимая поза Брагинского, но почему-то от нее у Ивана всегда возникали двоякие чувства: вроде ему и не нравилось это полное доминирование в такой момент Джонса, а с другой стороны, наоборот — возбуждало, трясло, заставляло гореть сильнейшим желанием и отдаваться без остатка. Как и сейчас. Быть может, Америка делал это не совсем осознано, по привычке быть первым во всем, лучшим и сильнейшим, но России казалось, что это было из чистейших побуждений и сильнейшей любви, которой он хотел одарить своего возлюбленного, отдавая самого себя полностью, только немного по-другому.       И в данный момент Джонса просто разрывало от этой огромной любви, и он втрахивал Ивана в кровать, — лишь бы тому было хорошо, лишь бы тот еще громче стонал и сжимал внутри себя его член. Россию потряхивало — боль в спине хоть и не воспринималась мозгом, застеленным плотным туманом получаемого наслаждения, но сами мышцы уже перенапрягались, и Америка чувствовал это. Он ускорил темп и вытащил влажный член Ивана из промокших насквозь трусов, начав его надрачивать: пальцами массировать чувствительную головку и уретру, скользить по стволу вниз и вверх, сжимать у основания, вырывая довольные вскрики из глотки Брагинского. Россия долго не выдержал и кончил, удовлетворенно застонав и задергавшись в приятных судорогах всем телом. Альфред кончил следом, параллельно резко повернув голову Ивана к своему лицу и впиваясь в его искусанные, с мелкими ранками от собственных же зубов губы. Джонс вышел из него, но поцелуй не разорвал. Он завалился рядом с Брагинским и прижал того к себе, углубив страстный поцелуй, а тот и не был против совсем, лишь расположил руки на шее возлюбленного и чуть шире открыл рот, позволяя ему делать абсолютно все.       Никто из них не нарушал тишину в течение довольно долгого времени. Альфред зарылся пальцами в шелковые посеребренные нити волос, перебирая их у растекшегося на своем плече умиротворенного и очень довольного Ивана, а тот плавно и нежно вычерчивал воображаемые линии на торсе удовлетворенно вздыхающего Джонса.       — Ну скажи, что тебе понравилась моя серенада, — томно и с небольшой ленцой пробормотал он.       — Ладно, было не так дурно. До того момента, когда началась битва трех воинств у Одинокой Горы, — хихикнул Иван, но потом сделал серьезное выражение лица и приподнялся, посмотрев, обиженно прищурившись, Америке в глаза. — Но ты так и не извинился.       — Прости меня… — неуверенно начал Джонс, закусив губу и сжав руку на талии России.       — И… — Брагинский приблизился и приподнял бровь, показав, что слушает очень внимательно, навострив ушки.       — Я не хотел так ужасно оскорблять тебя… — все-таки Америке тяжко давались извинения, но он прекрасно осознавал, что виноват, и терять Ивана из-за такой глупости уж очень не хотел.       — И… — подталкивал его тем временем Россия к завершению.       — И я очень тебя люблю, — выдохнул Альфред, блеснув сожалеющими искринками в глазах.       — Извинения приняты, — Иван мягко улыбнулся и чмокнул чуть вздернутый, покрытый мелкими, не видимыми издалека веснушками нос.       Брагинский довольно потянулся и засунул одну руку под подушку. Нащупав под ней какую-то аккуратно сложенную (слишком большая редкость для Альфреда) ткань, он поспешил вытащить это.       — Джонс, скажи, пожалуйста, почему под твоей подушкой спизденные тобой у меня шорты*? Так, они что, чем-то заляпаны?       Америка побагровел так, что стал сливаться с этим предметом одежды, и попытался выхватить красные шорты из цепких рук Брагинского, но тот не дал, продолжив внимательно разглядывать их.       — Только не говори, что дрочил…       Альфред виновато отвел взгляд и раздосадовано цокнул, не став даже оправдываться, а Иван лишь захохотал — это выражение лица было слишком милым, а сам раскрытый грязный секретик лишь льстил и заставлял сердце биться в ненормальном темпе от того, что его любимый Альфред думает о нем (как и сам Иван, на самом деле).       — Какой же ты извращенец, Джонс! — Брагинский откинул шорты на пол, схватил лицо Америки в ладони и поцеловал, заваливаясь на него и чувствуя, как слишком горячие ладони грубовато, но так возбуждающе хватают его за бедра. — Я тоже тебя люблю.