in the midnight hour

Прямо посреди ночи, когда кто-то вдруг забирается к Юнги в постель, тот тут же просыпается, говоря: «Какого, чёрт, блять, хрена, что?», но всё нормально, ведь даже если его сейчас и правда убьют, всё ведь нормально, потому что он и так всегда знал, что его последние слова, скорее всего, будут похожи на какого хрена. — Прости-прости-прости, — раздаётся чей-то шёпот. — Извини, прости, спокойно, это я. Хён, это же я. — Какого?.. — бормочет Юнги в свою подушку. Чонгук издает мягкий, полный вины стон. — Извини. Прости меня, я не хотел тебя напугать. — Я принял тебя за убийцу, — говорит Юнги. Он разворачивается к Чонгуку, но разглядеть его лицо у него всё равно не выходит. Благодаря плотным ночным шторам, отсутствию какого-либо светящегося будильника, лунного света и блеска сверкающих звёзд, спальня Юнги напоминает идеальный и предусмотренный до мелочей беспросветный рай. Поэтому сейчас, глядя на Чонгука, он видит лишь очень-очень чёрное пятно на по-обычному чёрном фоне. — Я подумал, что меня сейчас убьют. В моей собственной постели. Как грубо. — Прости меня. — Который час? — Эм. Около четырёх. Юнги мычит в ответ. — Знаю, — шепчет Чонгук. — Я знаю, правда, прости меня. Джин-хён открыл мне дверь. — А он-то чего не спит? — Без понятия. Я написал тебе, но ты не ответил, поэтому я решил попробовать написать ему, и он ответил. Думаю, он работает над своей диссертацией. — В такое время все должны уже давно спать. — Знаю. Ощущение, будто что-то не так. Почему же ему кажется, будто что-то не так? Веки Юнги весят сейчас, наверное, по 5 тысяч килограммов каждое, а мозг его просто пульсирует от усталости, как бы говоря: «а ну-ка давай вернёмся ко сну», но он изо всех сил пытается оставаться в сознании, хотя бы наполовину, потому что что-то не так. Что тут вообще происходит? Он спал — и это нормально. Но сейчас уже 4 часа утра, и к нему пришёл Чонгук — и вот это уже не очень нормально. Вообще не нормально. — Ты чего пришёл? — спрашивает он. Никакого ответа. — Эй, Гук. По-прежнему ничего. Юнги приподнимается, опираясь на локоть, и тщательно пытается всмотреться в темноту, но безрезультатно. — Чонгуки? — Я не могу… — произносит Чонгук и судорожно выдыхает. — Могу я написать тебе? — Написать?.. Да, — Юнги берёт телефон с прикроватного столика. — Да, давай. — Хорошо.

гуки извини прости, хён

юнги ничего страшного? но ты в пордаяке вообще изивини, я ещё не до конца проснулся как ты добрался до сюда? на убере?

гуки нет, я пешком пришёл

— Что? — шипит Юнги. — Чёрт, это же почти 5 километров. Лицо у Чонгука сейчас освещено светом от экрана телефона, оно у него по-призрачному бледное и красивое, даже несмотря на то, что кажется слегка голубоватым. От его ресниц падает странная тень, а губы у него полностью искусаны. — Чонгук?

гуки мне просто нужно было немного проветриться

юнги серьёзно, ты в порядке? ты меня пугаешь что случилось??

гуки не смог заснуть в квартире слишком тихо без тэхёна ненавижу эту тишину кажется, будто воздух холодный, будто в нём летает вата и она забирается мне в голову и я терпеть это не могу. у меня не получается заснуть когда всё так, не могу спать один в пустой квартире до универа я спал в одной комнате с братом, а потом был тэ, а теперь выходит что я один никогда особо и не спал извини, мне просто было не по себе

Дышит он как-то слишком часто и нажимает пальцами на экран телефона как-то слишком сильно, так, словно пытается уберечь самого себя от ещё одной волны тревоги.

гуки мне просто захотелось к тебе последние 3 ночи были просто ужасными, а тэ вернётся из тэгу только через неделю я так устал, я жутко хочу спать и ещё я жутко хотел к тебе

юнги хорошо. можно мне дотронуться до тебя? Чонгук судорожно выдыхает.

гуки да

Юнги тянется к Чонгуку в темноте, находит его запястье и притягивает на себя. Они сталкиваются, запутываются в своих собственных конечностях, зубы Чонгука ударяются о ключицы Юнги, а нос зарывается в его шее. Кожа у него настолько холодная из-за ночного воздуха, что Юнги даже вздрагивает. Он дотрагивается до лица Чонгука, обхватывает его своими ладонями и поглаживает за ушами, поглаживает именно так, как Чонгук и любит, он любит это, но никогда сам об этом не просит, даже несмотря на то, что обычно он просит просто обо всём. Чонгук громко вздыхает и придвигается ещё ближе, обхватывая Юнги своими руками и ногами. Кожа у него очень-очень холодная, а дыхание — очень-очень горячее. — Мне жаль, что тебе было так плохо, — бормочет Юнги, отпуская его лицо, чтобы приобнять его целиком, он бегает пальцами по его спине. — Мог бы и раньше рассказать. — Не хотелось тебя беспокоить. — Ты меня не беспокоишь. Идиот. Чонгук щипает его. — Будь мил со мной. — Малыш. — А вот это уже как-то слишком. Давай обратно. — Отвали, тебе же нравится, когда я тебя так называю. Ты прямо-таки таешь из-за этого. — Вовсе нет. — Вовсе да. — Вовсе нет! — Шш. Засыпай. — Ненавижу тебя, — выдыхает Чонгук прямо Юнги в кожу, он ещё сильнее прижимается к нему, натягивает на них обоих одеяло, на оба их тела, или, скорее, на одно их тело, потому что именно настолько близко они сейчас лежат. — Ненавижу тебя. Лучше бы остался дома. — Нет. Нет, только не в этой огромной, тихой квартире. — Мне правда было не по себе. Было как-то страшно, — тихо произносит Чонгук, голос у него полон грусти. — Понимаю. Я тоже не переношу, когда Джина нет дома. — Ты когда-нибудь задумывался… — начинает Чонгук, но вдруг замолкает. — Мм, — почти урчит Юнги. Он целует Чонгука в макушку, хотя, скорее, не столько целует, а сколько просто дышит в его мягкие-мягкие волосы. Юнги и до этого спалось хорошо, во всяком случае, он так думал, но теперь, когда в его постели лежит ещё и Чонгук, он вдруг осознает, что, возможно, нет, возможно, не так уж и хорошо ему спалось. Возможно, он лишь закрывал глаза, но так и не позволял миру ускользнуть от него, далеко-далеко. Он ещё раз целует Чонгука в голову, его нос утопает в его волосах, и после этого тот приподнимается, тянется к его рту. Губы у него ещё холоднее, чем кожа, а на вкус он напоминает зиму: морозную ночь, что-то похожее на мятную зубную пасту и чужой сигаретный дым. Проходит всего несколько мгновений, прежде чем его губы становятся мягче, теплее, слаще под губами Юнги. — Ты на вкус, словно сон, — шепчет он Юнги прямо в губы. — Может, это потому, что я спал? Смирись. — Хорошо, — говорит Чонгук и приоткрывает рот, пропуская Юнги, позволяя ему прижать его к матрасу и забраться на него, позволяя ему завладеть его губами. Язык Юнги проникает внутрь, а его руки забираются ему под свитер. Он целует его, ещё и ещё. Он целует его покусанную нижнюю губу, блуждает своим языком по его рту так, словно он у него измазан мёдом. Чонгук выгибается под ним, но не так, будто пытается намекнуть, что хочет чего-то большего. Ничего большего сегодня не будет. Им и так хорошо. Уже вторник, и в последний раз они виделись в воскресенье, но Юнги этого всё равно не хватало. Ему Чонгука, наверное, постоянно не хватает. «Мне лишь двадцать пять, — возникает у него смутная мысль, пока он целует Чонгука в скулы. — Мне как-то рановато испытывать что-то подобное». Он целует Чонгука ещё раз, снова, в последний раз, он тянется к его губам, а потом слезает с него. Они ложатся так, как и всегда: Чонгук прижимается к боку Юнги, закидывая свою руку ему на грудь, а тот приобнимает его за спину. — Ну что, будем спать? — шёпотом спрашивает Юнги. — Да, — отвечает Чонгук. — Давай. — Хорошо. Проходит какое-то время, и Юнги уже начинает чувствовать, как вновь проваливается в сон, так, словно он утопает в воде. И вот вдруг Чонгук нарушает тишину. — Ты когда-нибудь задумывался о том, чтобы съехаться со мной? — мягко спрашивает он. Оу. Юнги мысленно прокручивает вопрос в своей голове, сомневается. Дело не в том, что он никогда об этом не задумывался. На самом деле, он думает об этом, наверное, даже чаще, чем ему следовало бы, думает о том, каково это — жить с Чонгуком, засыпать рядом с ним каждую ночь, а не два или три раза в неделю, всё время быть с ним рядом. Порой из-за этих мыслей ему становится неспокойно, а порой такое будущее кажется ему просто неизбежным. Они познакомились около трёх лет назад и всё это время вращались в жизнях друг друга, близко-близко. Так что в этом есть смысл. Но… — Ты всё ещё учишься, — говорит Юнги. — Ты… Чонгук, тебе всего двадцать один. Как и ожидалось, Чонгук обижается. — Но это же не значит, что я не знаю, чего хочу. — И чего же ты хочешь? — Тебя, в основном. Работу после выпуска. Эм, ещё новый ноут хочу, я же коплю на него. Тебя. Господи, этот малой. — Ты, я смотрю, много об этом думал. — Да, — тут же признаётся Чонгук, после чего его решительность притихает. — Но… Но если ты не думал… — Я думал. — Оу. — Да. — Оу, — повторяет Чонгук, успокаиваясь. — Да, — говорит Юнги. Он до невозможности влюблён. — Может, мы сейчас поспим? А разговор давай отложим на утро. — Хорошо. — Хорошо. — Хорошо, — говорит Чонгук, голос у него медленный и нелепый, он утыкается своим холодным носом Юнги в шею и по-милому сворачивается калачиком прямо рядом с ним. Чонгук всегда так делает, зарывается в нём, словно маленькое животное, хотя сам он гораздо больше, чем Юнги. — Спокойной ночи, хён. — И тебе, идиот. Люблю тебя. Чонгук щипает его ещё разок. Вот так вот, вместе, завернувшись друг в друге в этой огромной темноте, заснуть, оказывается, так просто.

[конец]