По имени.

— Николай Васильевич, ну где же ваш следователь? — Александр Христофорович устало потер переносицу и взглянул на очередной труп, а Николай готов был поклясться чем угодно в том, что Бинх сделал упор на «ваш». — Скоро будет, — юноша окунул перо в чернила и поджал губы.

***

      Началось все это относительно недавно. Оксана, помнится, еще качала головой и устало глаза отводила. Да ну, полно, свыклась. Ох, а сколько зеркал перебила, когда видела Якова, который льнул к Николаю, такому неловкому, застенчивому и немного странному.       Николай Васильевич Гоголь, писарь, юноша, что заикается и бродит по ночам, что пишет порой стихами, бледный, как сама старушка с косой, и, казалось бы, как такой мог покорить самого Якова Петровича Гуро, следователя из Петербурга, единственного и неповторимого в своем деле. Яков часто приходил вечерами, шептал признания, гладил по волосам, и Николай, хоть ты лоб расшиби, никогда не видел его таким. Очарованным, околдованным, опьяненным, влюбленным.       В свечах не видно было смущения, и слава богу. Неловких ситуаций было предостаточно.       Например, однажды сидели они у окна, да, черт бы его, противная улитка. Николай так сильно дернул тогда рукой, что уронил что-то рядом, распахнул приоткрытое окно и задел Якова Петровича, заставив того тихо засмеяться.       И все бы было хорошо, да только Яков одного понять не мог: отчего же его Коленька все по имени-отчеству его величает. — Николай, — дверь в комнату с грохотом врезалась в стену, чем, конечно же, ни капли не обратила на себя внимание остальных постояльцев, вы что, совсем нет.       Яков Петрович прошел за порог и прикрыл недовольно скрипнувшую дверь. Николай Васильевич, еще не успев толком проснуться, приподнялся на локтях и взглянул на следователя, уже готового к труду и обороне, в красном выглаженном пальто и с тростью в руках. — Ох, я разбудил вас? — Нет, нет, я уже не спал, — Николай присел, и стало неловко ему оттого, что Гуро узрел его в неподобающем виде, — Что вы хотели, Яков Петрович? — Николай, скажите, вы не думаете, что я слишком стар для вас? — на полном серьезе спросил следователь, чем ввел Николая в недоумение. — Нет, конечно, я так не думаю, Яков Петрович, — писатель сложил руки и дернул плечом. — А почему вы вдруг спросили? — Да так… Не обращайте внимания, Николай. Доброго вам утра, — Гуро ушел так же неожиданно, как и появился, оставив Николая ничего не понимать в этой жизни.       После этого странного разговора Яков стал как-то странно себя вести. И не один Николай это заметил. — Коленька, не мог бы ты подать мне скальпель. Он на столе, — если от этого даже Леопольд Леопольдович подавился своим пойлом, как вы думаете, в каком состоянии был Николай Васильевич?       Яков обернулся, когда юноша, от неожиданности и смущения дернув рукой, уронил на пол чернильницу, перо и все свои инструменты вообще. — Что же ты так? Аккуратней. Не поранился? — Яков Петрович, с вами все хорошо? — осипшим голосом прошептал Гоголь, а затем сухо кашлянул. — Да, милый, конечно, — всё, это конечная.       Николай в тот день так переволновался, что Оксана, когда его увидела, сказала, что он похож на Смерть, а уж она-то этой барыне лучшая подружка.       И если бы Яков Петрович забылся только один раз. Он стал делать так постоянно. На людях, наедине, где угодно, без предупреждения, как снег на голову, как французы в июне.       И так от этого колотило, до того было неловко, что Николай просто места себе не находил. Отец Варфоломей утопил бы в святой воде, прости господи. Все эти «Коленька», «милый», «Никошенька» просто будоражили, заставляя то в жар, то в холод, то в пепел, то в лед, и надо бы мозгоправа хорошего, с ума же сойти можно. — Яков Петрович, зачем вы это делаете? — Николай сидел за письменным столом, когда следователь вошел в его обитель, совсем разучившись стучаться. Яким уж спал, было давно заполночь. — Что делаю, Коленька? — Яков подошел к столу, коснувшись его, шершавого, выстроганного из старого дерева, — Неужто я чем-то тебя обидел? — Нет, просто, вы… — юноша замялся и закусил губу, приглушив глупый неуместный смешок. Снова неловкости, что б их, — Зачем вы зовете меня так? — Как, Никош?       Яков сделал шаг и оказался прямо перед Николаем. Вот он, руку протяни. Стоит и смотрит, будто и не понимает ничего. — Вот так. Ласково. От чего будоражит, и в жар, и в холод, и огонь льнет к щекам, и с ума сойти… — юноша с горяча лепетал все, что накопилось, пока не почувствовал.       Когда Яков его поцеловал, затрясло еще больше. Кажется, легкие сковало, и руки, куда же деть чёртовы руки… Поцелуй был мягким, невинным, первым, но этого хватило, чтобы выбить из писателя всё. Всё где-то блуждало: руки по телу, язык во рту, разум в чертогах, предатель. И пусть попробует Оксана только сказать, что Николай похож на Смерть. Она видела его сейчас? Сливается с пальто Гуро. — Яков, — на выдохе произнес Николай, когда сил уже не осталось, а тонкие руки буквально приросли к плечам. Послышался звук открывающейся двери. -… Петрович! — Яким, у нас только платонические отношения, не боле, — Гуро развернулся, огладил ладонь Николая и вышел из комнаты.       «Надо было тебя, Яким, крымским татарам продать, а потом выкупить, вечно ты не вовремя».