Орнамент души

      Наступил очередной немыслимый вечер. Вечер, в котором хочется забыть нравоучения о «принятии себя» и в целом всё, что предстоит ближайшие несколько часов. Волшебный щелчок пальцами — и в голове ничего нет. Самая настоящая пустота. Только ноющее тело, ничего более. Но нынешнее воспоминание и десятки похожих на него, повторяющихся изо дня в день, словно проклятие, ничто не сможет стереть — даже самый сильный наркотик.       Сейчас Юра снова стоит напротив зеркала, лицезрея измазанную кровью кожу. И для чего это? Почему всё зациклилось после Дня рождения и стало похоже на самый настоящий Ад? Каждый раз Юра пытается сделать так, чтобы о его метке не узнала ни одна живая душа. Бред? Верно. Результатом ежедневного ритуала всегда оказывается невыносимая боль в груди и почти бессонная ночь оттирания крови в ванной. Всё пространство украшается алыми брызгами, словно кто-то намеренно делает из помещения локацию фильма ужасов. Стоит ли оно того?       Это тот самый случай, когда физическая боль пытается победить моральную. Она надеется отвлечь внимание на себя, заглушить все мысли и эмоции. Правда, выходит это весьма скверно. С каждым днем всё быстрее хочется повеситься или застрелиться — слишком тяжело быть идолом и страдальцем одновременно.       Ебланская борьба с Судьбой. А ведь она началась банальнее некуда: со дня, когда Юра влюбился. Раз и навсегда. В мечтах он всегда видел Любовь как нечто идеальное, достойное эйфории и особого внимания. Но сейчас каждый глоток воздуха отзывается невыносимой копной чувств и эмоций, которые не удается заглушить из-за нездоровой пульсации в районе грудины. Кажется, что сердце вот-вот окаменеет вместе с легкими. Любовь медленно обхватывает его тело колючими щупальцами и тянет за собой в пучину, с каждой минутой сильнее сжимая свои тиски. В омут с головой — верно сказано.       Юрий Плисецкий да убивается из-за какого-то единичного случая, из-за какой-то мелочи, на которую, кажется, легко забить? Смешно. До мурашек смешно. Если бы этой возлюбленной оказалась, допустим, какая-нибудь грациозная фигуристка или просто милая девушка, что готова дарить чемпиону свою улыбку — было бы значительно легче.       Но какого чёрта он умудрился влюбиться в своего лучшего друга?       Забавно и одновременно дурно вспоминать их первую встречу. Юре тогда даже не пришлось уходить далеко от катка: недалеко от выхода он встретил своего принца на черном коне — крутого парня на мотоцикле. Здравствуй, Отабек Алтын. Казахский фигурист, сумевший спасти бедного мальчика от толпы фанаток. Нелепое знакомство забылось и постепенно переросло в крепкую дружбу. Питерский мальчишка даже не успел опомниться, как уже заблудился в лабиринте первых подростковых чувств.       Ему было приятно проводить время с Отабеком: в компании с ним он почти не чувствовал себя маленьким ребёнком — лишь иногда, когда сравнивал свои поступки с его. Юра учился ради него, не раз помогал ему с постановкой программы. Показывал красоту России: ее урбанистических пейзажей и природы. И всё ради того, чтобы любоваться казахом.       Плисецкому до сих пор важно видеть улыбку на лице человека, который изначально являлся его противником. Ведь Юра зашел в настолько глубокие дебри своего лабиринта, что даже спустя три года его любовь не сумела угаснуть, а разгорелась только сильнее.       Но самым шикарным остаётся момент, когда Плисецкий наконец решил признаться в своих чувствах. Не успел почти совершеннолетний Юрий и выдох сделать, как его смуглый рыцарь с мотоциклом успел заявить, что начал встречаться с их общей знакомой. Это был удар головой об лёд. Настоящее фиаско. Ведь из-за Милы и, в принципе, всех этих соулмейтов, Плисецкий больше и не видел смысла делать признание. Это всё равно, что обрести кого-то на вечное чувство вины. А задать вопрос: «Бек, она твой соулмейт?» — до сих пор язык не поворачивается. Как и в целом страшно спрашивать какую-то мелочь о развитии их отношений и их Судьбоносных камней.       Лучше бы это были обыкновенные подростковые чувства, но не настоящая любовь, которой в итоге еще и заклеймили пожизненно.

Какой же идиот.

      Юра проводит подушечками пальцев по границе своего ненавистного камня и тяжело выдыхает. Каждое прикосновение к чуть шершавой поверхности едва видной породы отзывается ноющей болью и тяжёлыми воспоминаниями. На груди красуется необычаемая роспись разных цветов: она достигает пупка, распространяет свои гибкие ветви на плечи и бёдра. Одна голубая полоска, тоненькая, словно волос — очень длинная. От правого плеча она тянется до левого колена, расходясь на несколько таких же невидимых дорожек, идущих в сторону спины. Сантиметров на десять ниже ключицы её пересекает большая трещина — словно дерево пробило напополам от удара молнии. Эта трещина обрамляется древесной оправой — вот она, основа камня величиной с розетку. Изнутри скола вырываются две красные линии. Они тоже бегут по телу, как и их голубая соседка. Когда становится совсем тяжело и падает давление, кажется, даже начинают едва-заметно пульсировать, показывая сокращения сердца. Разноцветные штрихи, образующие на камне нечто, вроде спирали, завораживают своими переливающимися цветами. Золотой, зелёный, фиолетовый, вновь голубой и красный. Камень делает необыкновенные переходы оттенков, подтверждая, что цеазит — завораживающее зрелище.       Куском хлопчатой ткани Юра небрежно затыкает себе рот. От мерзкого привкуса материи сводит желудок и начинает подташнивать. Но взгляд Плисецкого безмятежно кидается на отражение в зеркале. Сейчас это оголённое, подкаченное тело кажется жалким. Мёртвенно-бледного цвета, оно словно утратило жизнь. Пустые, уставшие от этого бреда зелёные глаза прикрывает выбившаяся из хвостика пшеничная челка. По тонким пальцам резво бегут ручейки крови, уже запачкавшие руки до локтей, а во рту ещё и зажата тряпка — всё это по-особенному дополняет и подчёркивает древесный камень. Из горла неохотно вырывается сдавленный смешок.       И не сказать, что это кумир миллионов девушек, уже три раза подряд получавший золото Гран-При за одиночное в фигурном катании — просто какой-то садомазохист из телевизора. Таких редко показывают — всё же дети могут увидеть.       Но ведь дети и видят. Смотрят на его тренировки, на его показательные. Смотрят на него во время чемпионатов.       «..они, блять, смотрят на это бесхребетное мудло нетрадиционной ориентации изо дня в день и даже не догадываются, насколько он жалок по возвращении домой».       Резким движением Юра поддевает камень ногтём. Со всей силы оттягивает его, стараясь думать о чем-то стороннем. О фанатах, о их семьях, о своих друзьях. О мире без соулмейтов. О мире, где ты способен быть свободным, волен выбирать. О том, что минерал врос ещё не очень глубоко и это только на руку…       Блять. Отвлечь себя на что-то другое так же тяжело. В этой вселенной всё же можно сделать самостоятельный выбор: избавиться от своего проклятия, бояться его или жить с ним до самого гроба.       Юра жмурится: глаза невыносимо жжёт. Боль. Мучительная боль, которую доводится испытывать каждый день. Режущая, словно серповидный нож; разрывающая, заставляющая кричать от любого движения: будь то мелкая дрожь или обычный вздох. Но даже этот вид страданий не может сравниться с тем, что испытывает Плисецкий последние полгода.       Так это и есть ваша любовь? Чувство потери, утраты, вечное самобичевание, со смешением абсолютно разных эмоций, вызванных всего лишь улыбкой или одним словом обожаемого человека? Спасибо, наглотался этой вязкой розовой жидкости. Хватило по горло. Хочется уже забыть обо всём и продолжить покорение льда, а не воды под его толщей.       Но как из этого дерьма выбраться — совсем не ясно.       Плисецкий хватает пропитанную перекисью марлевую подушечку, зажимает её на ране. Пытается восстановить сбившееся дыхание и отвлечься от жуткого шипения на груди. Его взгляд бросается на окровавленную ладонь, где лежит вырванная деревянная пластинка со множеством мерцающих трещинок. От нее по плитке быстро моросят алые капли, искусно собирающиеся в блестящие крохотные лужи.       Фигурист выплевывает тряпку и выбрасывает в урну вместе с камнем. Когда это уже окончательно закончится? Когда можно будет перестать страдать и просто наслаждаться жизнью, как было в детстве? А ведь никогда. Детство кончилось.       Глубокий вздох заставляет стиснуть зубы до омерзительного скрежета. Очередной прилив боли по нелепой случайности: из-за обычного глотка воздуха. Но к этому быстро привыкаешь, а если есть анальгетики — вовсе не задумываешься. Вчера было легче — обезболивающее по-настоящему спасает. Но сегодня нужно обойтись без него, иначе на льду всё скажется совсем плохо.       Юра бережно забинтовывает рану. Его сердце мерзко отстукивает марш, заставляя руки неосознанно трястись. В ванной нависает запах железа, который, кажется, уже впитался в волосы. Губы кажутся солеными. До дури солеными, из-за чего во рту начинает ощущаться нездоровая сухость. Юра пододвигается поближе к раковине, тщательно смывает кровь и умывается. После недолгих процедур накидывает на себя рубашку и направляется на балкон, чувствуя, как все нутро просит о свежести. Отдраивать ванну нет ни сил, ни желания.       Плисецкий мягко облокачивается на деревянный парапет, стараясь не сильно напрягать грудные мышцы. Тихонько улыбается от дуновения ветерка, приятно перебирающего светлые пряди. На душе становится спокойнее, а дышать — легче. Фигурист открывает глаза и грустно смотрит вниз, где тянется уже породнившаяся Крымская набережная, изначально непривычная для петербуржца. На ней нет ни души, что странно для позднего времени: молодёжь обожает ночные прогулки вдоль водоема с бутылкой чего покрепче — Юра бы тоже не отказался от чего покрепче, но голова ещё остается с ним на плечах: здоровый образ жизни важен для спортсмена, хоть он последнее время и рубится психическим «нестоянием».       Сейчас Москва-река привлекательно блестит в гордом одиночестве, отражая лёгкие очертания луны и множество ее ярких, но совсем крохотных спутниц. Безоблачное небо позволяет наблюдать мерцающие огоньки, составляющие искусные линии созвездий. Это напоминает переливы камня, уже давно отравляющего его одинокую жизнь.       От такого сравнения Плисецкий ежится и мотает копной непослушных волос. На этот раз чертов минерал врос быстрее, чем до этого. Он занял не такое большое пространство на поверхности тела, но ушел значительно глубже, чем раньше. Прошло бы еще пару часов — беды было бы не миновать.       И это правда плохо.       Это очень плохо.       В детстве все было до абсурдности просто. Ты только и мог, что завороженно слушать рассказы родителей о соулмейтах, желая вернуться в те счастливые сны, где удавалось столкнуться со своим минералом. Все казалось таким волшебным и невозможным, что было трудно поверить, не простая ли это сказка. Но сейчас, чувствуя покалывание в груди и слыша скрежет деревенеющих костей, очень хочется вернуться обратно в детские годы, поудобнее укутаться в одеяло и восхищаться глупыми историями дальше. Без всяческих мыслей о скорой кончине. Об одиночестве. О том, как иногда странно с нами играет бесконечная Вселенная.       В школе пришлось начать верить в эти истории о соулмейтах. Смотреть на старшеклассников-второгодок и учителей, с искрящимися выбоинами на теле или же аккуратным набором печатных букв на запястье. Слушать о своей физиологии на занудных уроках, но узнавать гораздо больше с помощью библиотеки. И черт знает почему, но Юру тянуло к этому. Тянуло так сильно, что он хотел знать каждую мелочь и деталь, быть готовым ко всему, что может столкнуться до и после проявления его самородка.       Если начать объяснять: по исполнению восемнадцати лет каждого ждёт его единственный человек. Чтобы определить этого человека, хватает обычного соприкосновения с его кожей, после чего неопределённый участок тела начинает свое перевоплощение, заменяя привычную текстуру на грубые очертания минерала. Метки у соулмейтов одинаковые, и также возникают на одних и тех же местах. В зависимости от эмоциональных переживаний своего носителя камни начинают разрастаться, покрывая либо бóльшие участки кожи, либо углубляясь, иногда преображая внутренние органы — на начальных этапах без угрозы для жизни. Процесс останавливается только после нахождения судьбоносного человека: соулмейты произносят имена друг друга, касаясь своих камней, после чего те, спустя время, исчезают, а на тыльной стороне ладони проявляются судьбоносные имена.       Литература кипит болезненными трагедиями и легендами, где соулмейты не успевают найти друг друга или где один отвергает другого. Такие люди превращаются в огромные драгоценные камни и после оказываются на прилавках в каких-нибудь ювелирных украшениях. Глупость, из-за которой хочется истерично засмеяться, да и только.       Что ещё интересно: историй про одиноких или ставших «песком» из-за смерти возлюбленного, до отвращения мало. Так что, вполне возможно, что если Юра убьет себя — Отабек, являясь его соулмейтом, ещё будет жить, причём счастливо, если того захочет.       Да и наблюдались «конфликтные случаи», вызванные рядом мутаций. Из-за этого соулмейтами могли быть больше трех человек сразу. Иногда случалось так, что соулмейты могли вовсе не совпадать друг с другом: один человек мог оказаться «ложным». Он мог влюбиться, обзавестись меткой. Но при этом, камень его возлюбленного отсутствовал или оказывался совершенно иным.       Это очередные плачевные мысли. О них Юра зарёкся не думать хотя бы ближайшую неделю: совсем скоро — послезавтра –последний этап чемпионата.       Сейчас хочется просто стоять здесь и наслаждаться прекрасным видом, забыв о горькой правде реальности. Слушать биение своего сердца, циркуляцию крови по сосудам и ожесточенное гудение телефона в кармане штанов.       Что блять? Гудение телефона?       Юра достаёт из кармана брюк свой мобильный и морщится из-за яркого света дисплея, на котором красуются ровные шеренги букв:

«Юрочка, как договаривались: завтра в кафе! В десять часов, не опаздывай».

Бабичева.

      Парень цокает языком и, раздражённо, что-то буркает себе под нос. Вот чего он точно бы не хотел видеть, так это Отабека в компании этой… фигуристки. Радость за счастье друга заглушалась ревностью. Она вгрызалась в ребра похлеще камня и держала легкие в прочной клетке. Слишком тяжело видеть любимого человека с кем-то другим и понимать, что отношения с ним просто невозможны. Еще и болезненно, что его уже не перевыбрать.       Юра последний раз бросает взгляд на реку, в глубине души представляя, как сам холодным камнем оседает на её дно; и исчезает за дверью балкона.

***

      Плисецкий никогда не любил опаздывать и, обыкновенно, приходил раньше времени. Сегодняшняя встреча не была исключением: в 9:58 он уже сидел в любимом кафе и пил лавандовый раф, ожидая свою приятельницу.       Как обычно: эта шалапындра где-то несется, осознавая, что в очередной раз опаздывает на встречу, которую сама и назначила. А какие оправдания она находит — закачаешься. То неправильно носок надела, то не там ручкой-для-глаз по лицу мазнула, то лифчик слишком давит. Да, конечно, проблемы девушек парню понять тяжело. Но надо быть чуточку расторопнее, Бабичева.       Новостная лента не блещет изысками: что Instagram, что ВКонтакте, что Facebook — везде одно и то же. Никифоров выкладывает одни и те же посты, где-то добавляя, а где-то убирая какие-то фотографии. Кацуки выкладывает фотографии пса Виктора.       А Отабек выкладывает фотографию лишь в своем твиттере: он, конечно же вместе с Милой, на премьере нового фильма.       Выложена вчера. В то самое время, когда Юра пытался выгрызть камушек из своей груди.       Как иронично получилось.       10:15. Плисецкий отрывается от телефона, когда перед ним на диван падает тушка запыхавшейся приятельницы. Мила машет ему рукой, пытаясь восстановить дыхание. Ощущение, что она бежала от маньяка, а не к нему на встречу — интересно, и, в какой-то степени, приятно, что ей было действительно не плевать на свое опоздание. В такие моменты Юра начинает чувствовать себя старым ворчуном, вечно недовольным всем миром. Он вздыхает. Демонстративно закатывая глаза, убирает телефон и откидывается на спинку дивана, продолжая следить за нервными движениями девушки, впопыхах пытающейся найти что-то в своей сумочке. — Нихуя за неделю не изменилась. Все так же никуда не успеваешь. — Знаешь, ты тоже, Юрка, — наконец Мила извлекает свой телефон, проверяет время и кладет его на стол, — совсем не изменился. Все такой же вредина и лапочка.       Настроения спорить с ней уже нет. Ладно уж раньше: Юра был импульсивным подростком, неготовым терпеть умиления со стороны этой девушки. Сейчас ему глубоко плевать; хочется просто поскорее закончить и уйти домой. Дома, конечно, никого нет — даже кошка осталась в Питере с родными, — но саморазвитие в одиночестве лучше, чем деградация от бессмысленных разговоров.       Хотя Плисецкий настолько отстранился от общества, что каждая важная, раннее приятная вещь стала шагом к иссушению разума, духа и всего существа. Странно, но единственное, чему он остается рад — лёд. Но и это неспроста: главная причина, из-за которой Юра всё ещё не бросил катание — Отабек. Человек, про которого он готов говорить хоть целую вечность. Человек, о котором все его последние мысли. Человек, без которого он бы не смог взять себя в руки. — Юрочка, как думаешь, Бека простит меня, если я его брошу?       Плисецкий сделал слишком большой глоток горячего кофе, из-за чего и поперхнулся, услышав такой неожиданный вопрос. Теперь он кашляет на все заведение словно туберкулёзник, тем самым привлекая к себе и Миле слишком много внимания. Класс. Именно об этом он и мечтал: найти надоедливых фанаток посреди бела дня. Но тут-то его никакие рыцари не спасут.       С опаской осмотрев соседние столики и не заметив никакого сильного оживления в свою сторону, блондин раздражённо проводит кончиком языка по ровной полоске верхних зубов и, буквально не открывая рта, произносит: — Ты его что? — Ну, брошу.       Юра боится, что ослышался. Он не верит собственным ушам, но, ко всему прочему, чувствует, как в душе нарастает ужасная ненависть к фигуристке.       Какого черта она хочет бросить Отабека? Это она не заслуживает быть с ним, но, блять, никак не наоборот! — Он, конечно, милый, но… я нашла своего единственного — это не он, — и я это ощущаю где-то внутри, — Мила томно вздыхает и продолжает неотрывно смотреть в окно. Юра уже готовится протрещать всё накипевшее и открывает рот, но девушка его опережает: — К тому же, я знаю, что он ко мне ничего не чувствует. Просто боится обидеть — знаешь ведь, какой он добрый.       Теперь Плисецкий и не знает, как подобрать правильные слова. Хочется выпалить дрянную глупость, но что-то помогает держать себя в руках. Всё же теперь ему не так сильно хочется уничтожить Бабичеву за резкое заявление. Ведь это, наверное, даже к лучшему: может быть Отабек действительно его соулмейт. — Думаю, так было бы лучше, — уточняет Мила, как бы намекая на ожидание ответа.       Плисецкий облизывает сухие губы, наклоняется чуть ближе к столу и вздрагивает из-за неожиданного прикосновения к своему плечу. — Привет, — знакомый голос. До жути.       Юра нервно сглатывает и поворачивает голову. Создается ощущение, словно его с ног до головы облили ледяной водой. Бек расслабленно улыбается. Протягивает руку в знак приветствия. Плисецкий отвечает на рукопожатие и провожает друга удивленным, чуть испуганным взглядом. Тот останавливается около Милы, нагибается к ее лицу, что-то шепчет ей на ухо.       В горле пересыхает. Юра с силой закусывает нижнюю губу, нервно заглядывает в телефон и открывает первую попавшуюся на глаза соцсеть, пытаясь принять максимально непринуждённый вид. Наблюдать лобызания своего возлюбленного с кем-то другим — худшая пытка, Жизнь. Худшая пытка.       Лучше подавиться горячим рафом или умереть от потери крови. — Тебе что-нибудь взять? — в ответ на вопрос своего парня Мила мило улыбается, кокетливо показывая на какой-то десертик. Плисецкий бросает на неё чуть вопросительный взгляд, не до конца понимая: она им ещё и пользуется?       Отабек переводит взгляд на Юру и смотрит на него, таким добрым, ласковым взглядом, что блондину хочется спрятаться где-то под столом, а лучше вообще в другом кафетерии. — Ты жутко бледный. Что-нибудь будешь?       Плисецкий отрицательно мотает головой и смущённо отворачивается к окну, стараясь скрыть свои эмоции за копной светлых волос. Что он только что сказал? Предложил купить ему что-то, как все тому же мелкому подростку пятнадцати лет? Или правда позаботился?       Пошло оно к черту, надо думать о другом. — Сейчас вернусь, — Отабек отходит от стола, направляясь к стойке бариста, где уже собралось немало народу. — Это что, блять, за пиздец был? — теперь Юрий сверлит Бабичеву взглядом, искренне желая проделать в ней дырку. Теперь к нему правда приходит понимание, кто здесь лицемер и в какой степени.       Мила потирает пальцами переносицу, стараясь снять нарастающее напряжение. — Юрочка, не матюгайся. Понимаешь, во взрослой жизни все не так просто, — девушка вздыхает. Её пальцы обхватывают кубик сахара, недолго крутят его вокруг своей оси и кидают в кружку с кофе. — Всему свой момент. Или, как правильнее говорится, всему своё время.       От прилива норадреналина ладонь машинально сжимается в кулак. Так и хочется что-нибудь ударить, чтобы выместить на этом нарастающую ярость. — Да и я же вижу, как ты на него смотришь.       Девушка мило улыбается, заглядывая Юре в глаза. Это замечание заставляет парня замереть в полном удивлении. Всего секунда и начинается актёрская игра: Плисецкий вопросительно выгибает бровь и нервно посмеивается. — От женского глаза ничего не скроешь, молодой ты наш чемпионишка. Не пугайся и лучше выдохни. Всё ещё возможно.       Теперь становится по-настоящему не по себе. Прямо сейчас хочется встать со своего места и уйти туда, где его никто не будет знать. Где никто не будет его трогать и как-то да обсуждать самую больную тему.       Отабек возвращается и кладёт перед Милой белоснежную тарелку с блестящими приборами. Настоящий официант. Настоящий, сука, джентльмен. На кого ты похож, Бек? Разве это ты? Перестань играть на публику. Будь собой. Ведь даже она знает, что ты сейчас притворяешься.       Теперь не хочется говорить совсем ничего, так как весь разговор лежит на плечах молодой пары. Юра незаметно затыкает левое ухо беспроводным наушником, включает музыку на низкой громкости и отворачивается к окну. И зачем он будет здесь сидеть? Почему бы не быть взрослым мальчиком и, попросту уйти, никому не мешая?       Суть общения двух людей не сразу доходит до парня. Сначала они недолго говорили о вчерашнем дне, о фильме, а потом стали обсуждать аккаунт какого-то блоггера. Слышать это было невыносимо скучно — он ни в коем случае не подслушивал, просто находился рядом — за одним столом. Но что-то всё ещё держало его здесь. Возможно интерес того, что еще могла бы сказать ему Мила, а возможно… — Разве я похож на гея? — услышанная фраза эхом разносится в голове Юры. Перед глазами чуть мутнеет. Начинает подташнивать.       Ну вот теперь точно все слишком заебись.       Нужно сваливать. И как можно скорее. — Юр, пойдешь на тренировку в три часа? — Отабек отрывается от разговора с Милой и вспоминает о друге. Как мило с его стороны. И ведь вспоминает о нём ровно в ту секунду, когда он решает уйти.       Тошнит. — Конечно, — лаконично отзывается Плисецкий, натягивая на лицо искреннюю улыбку. Лицемер, идиот, тряпка.       Какого чёрта он не смог отказать? Почему просто не соврал, что у него вынужденная встреча с Виктором или вообще свидание с девушкой?       Тошнит. — Тогда увидимся на месте. Мне уже пора: договорился сегодня забрать заказ в районе двенадцати.       Юра быстро поднимается со своего места, кладёт телефон в карман и уже готовиться уходить. Теперь на него опечаленно смотрят две пары глаз. Ой, какая досада, Юрочка, что ты сейчас уйдешь и оставишь нас наедине. — Так сейчас же всего 10:40, — Отабек отрывает взгляд от наручных часов. Его рука освобождается от объятий Милы — что даже со стороны выглядит весьма неловко. — Туда добраться — полный пиздец. Если приеду вовремя — можно будет ставить мне памятник.       Как же, сука, тошнит.       Дверь за спиной громко хлопает. Даже она говорит Юре закрыть свое прошлое и перестать походить на подростка.

***

      Что за чёрт…       Эти следы на груди. Этот знакомый отлив, привычная древесная текстура с точно такими же трещинами, отливающими пестрыми оттенками всех цветов. Еще никогда Юра не видел камень, который бы так сильно походил на его собственный. На его редкий, такой нежеланный, но привлекательный деревянистый опал.       Это всё не может быть правдой. — Ты в порядке? — озадаченно спрашивает Отабек, окончательно отбрасывая футболку в сторону и заботливо касаясь прохладного плеча Юры.       От тёплого соприкосновения голова начинает идти кругом. Жаркая ладонь казаха заставляет смущённо поежиться от столь дурманящей смены температуры. Взгляд машинально скользит по блестящему от капелек пота телу, останавливаясь на впечатляющих изгибах рельефа. Что-то жутко давит на ребра, заставляя сердце отстукивать ритм прямо в ушах. Из груди вырывается напряженный выдох. Зубы быстро закусывают нижнюю губу и впиваются глубже, пока рецепторы языка не улавливают солоноватый привкус крови.       Отабек. Чертов соблазнитель. — Просто никогда не видел ничего более живого, чем твой камень, — подмечает Юра и неловко краснеет.       Зря он решил попытаться развеять это лёгкое молчание. Что за тупое: «не видел ничего более живого»?       Хотя, да. Лучше слова не найти. Самое прекрасное же он уже видел. И видит. Оно стоит прямо перед ним с оголенной грудной клеткой и светит приятными очертаниями накаченных мышц, среди которых пестреют тонкие трещинки.       Бек косится на русского с неким недопониманием. Создается ощущение, что он какие-то доли секунд просто не верит своим ушам и не знает, как реагировать на такие резкие слова. Но вот, на его лице возникает ласковая улыбка, которую становится почти не видно из-за освещения. — Это один из редчайших видов опала. — Да, точно. Цеазит, — блондин деловито перебивает друга, стараясь сделать заинтересованный вид, чтобы не вызывать подозрения. Нет, ну, он же может просто так интересоваться разными минералами. — И как? Давно у тебя? У бабы твоей, небось, такой же? Последний вопрос невольно срывается с языка. Было тяжело контролировать внутреннего демона, который вопил о том, что их встреча — точно Судьба, что нужно признаться здесь и сейчас. Стоит сначала разведать обстановку, убедиться в том, что все реальность, а не какой-нибудь эффект ониризма. — Три года как, — Алтын делает паузу, во время которой даже его пальцы перестают перебирать пуговицы на рубашке. Тёмные брови плавно сдвигаются ближе к переносице; буквально на секунду лицо принимает озадаченное выражение. Или скорее… болезненное? — Я не видел камень Милы, — на душе у Юры появляется какая-то странная легкость, — да и мне кажется, её камень будет таким же однотонным, как и она сама.       «Таким же однотонным, как и она сама». Это лучшее, что Юра мог услышать об этой надоедливой фигуристке из уст Отабека. Конечно, они давние друзья, но сейчас чувствами парня куда более осознанно играет влюблённая сученька, чем обычный парень. — Слушай, хотел тебе сказать… — Бек вздёргивает воротник своей куртки и хмурится. Кажется, сейчас он воюет сам с собой, не зная: говорить или же оставить свои слова при себе.       Странно видеть Алтына таким нерешительным. Что-то новенькое. — Удачи завтра на льду, — брюнет кидает в руки Плисецкого брелок в виде пушистого котика. Милое создание сжимает в лапках клевер и мило улыбается. Бек поправляет вывернувшийся ремень уже перекинутой через плечо сумки, подмигивает другу и направляется к выходу из раздевалки. — А ты обещаешь завтра выложиться на полную? — почти сразу же после вопроса, Юра счастливо усмехается: не успев скрыться за дверью, Отабек показывает ему одобрительный палец вверх.       Интересно, что же будет завтра.

***

14:40. Выступление Юрия Плисецкого.

      «И снова я здесь. Борюсь за очередную победу.       Помню, как в детстве боялся встать на лёд просто потому, что мог упасть. Сейчас уже плевать: за моими плечами столько падений и травм, что хочется только смеяться, когда боль снова захлестывает всё тело. Я боролся всю жизнь. Всегда хотел показать, что этот глупый, язвительный мальчишка чего-то стоит. Возможно не в математике или латыни, но в большом спорте — уж точно. И если бы тогда я не верил в себя, то сейчас не являлся трёхкратным мировым чемпионом.       А музыка. Она так похожа на ту, которую я слушал ещё в детстве.       Под неё хочется верить. Под неё хочется идти до конца. Под неё хочется быть звездой. Под неё хочется сделать больше, чем планировалось по программе.       Сердце колотится как проклятое.       Теперь и глаза режет от воспоминаний.       Чёрт возьми. Только не на выступлении».

***

      С трибун видно, как глаза Отабека застывают на оголившейся груди Юры, как Мила неожиданно подскакивает с излюбленного места и с восхищением начинает трясти руку своего бывшего; как Никифоров удивленно улыбается и переглядывается со своим обожаемым Кацуки.       Становится ужасно не по себе. Но не Юре, нет.       Отабеку.       Аплодисменты. Яркие, ошеломительные. Кто-то присвистывает, кто-то скандирует его имя, кто-то, явно раззадоренный, кричит о своей неистовой любви к русскому фигуристу.       Множество букетов делают из льда цветущую поляну. Парень берет несколько из рук сидящих на нижнем ярусе, одаривает всех на прощание улыбкой и легким скольжением удаляется с арены.       И вот, на выходе из раздевалки, его встречают друзья. Самые близкие, уже ставшие родными. Те, от которых он скрывался последние месяцы, просто не желая жить из-за душевной боли. Но сейчас Юра открыл всем свою душу. Он без слов рассказал всем о своих чувствах, о боли, которая таилась внутри него и о ее приспешниках — эмоциях, — которые вырывалась только в полном одиночестве.       Изумрудные глаза, как обычно, прячутся за выпавшей из прически челки, почему Плисецкий и не брезгает шнырять ими по народу, желая поймать дорогой карий взгляд и заранее подбадривающую улыбку своего лучшего друга. — Это было невероятно, Юра! — Никифоров обнимает его одним из самых первых. Помнится, было время: в пятнадцать лет хотелось только завидовать мастерству Виктора и не видеть ничего, кроме цели одержать над ним победу. И вот сейчас он уже не его соперник. Он тот, кто помогал Юре всевозможными способами даже по окончанию своей карьеры и даже не смотрел на то, каким импульсивным парень был ранее. Хочется отблагодарить его. Искренне отблагодарить за терпение и непомерную помощь. — Без тебя я бы никогда не справился, — Плисецкий обнимает Виктора в ответ — этого действия не ожидал никто, даже сам Юра. Лёд сделал с ним что-то невероятное.       Интересно, долго ли продлится эта магия? — Юрио, а я и не знал, что вы с Бекой соулмейты!       До мерзости удивленный и счастливый голос японского фигуриста, определенно продувшего свою победу, безжалостно убил нелепую оживленность Юры.       Русский ослабляет объятия и замирает, боясь пошевелиться. В голове происходит необъяснимый круговорот мыслей.       Что-то начинает давить на груди. Давить с немыслимой силой.       Сердце сжимается в прямом и переносном смысле. Кажется, именно сейчас камень начинает обволакивать внутренние органы.       Бек не может этого знать.       Нет.       Он не мог видеть.       Всё должно было пойти по иному пути.       Твою же мать.       В то время, как речь Кацуки уже активно поддерживают Виктор и Леруа, Юра успевает уловить среди толпы пробивающегося к нему Отабека. Вот после известия о таком проколе, желание видеть его как рукой сняло.       Выдавив из себя что-то невнятное, из разряда: «спасибо, мне пора», Плисецкий бросает охапку букетов в лицо болтающего Жан-Жака и торопится выйти из толпы с противоположной стороны от Алтына. Может, что-то внутри него и кричит о том, что он настоящий придурок, но уже ничего нельзя с этим поделать. Не хочется слушать какие-нибудь нравоучения или же что-то из разряда: «Ты же понимаешь, что мы не соулмейты и это простая случайность?»       Не сегодня.       С большими усилиями Юрию все же удается выбраться из Ледовой арены. Дышать стало разительно тяжелее, чем раньше. Да и незаметно покинуть место проведения чемпионата получилось плохо: даже охранники, которые относились к любому фигуристу как к потенциальному нарушителю, пытались вернуть молодую звезду обратно на лёд.       Ведь Юра выиграл. Четвёртый, мать его, раз подряд.       Вложив в номер всю свою душу, передав все эмоции, возникающие у него в порыве нынешних чувств, Плисецкий всё-таки занял первое место.       Место, которое должен был занять кто-нибудь другой, но явно не молодой питерский пидорас.       А сейчас Юре нужно понять, как быстрее всего добраться до дома. Ни денег, ни телефона, конечно же, у него с собой нет — всё осталось внутри шумного здания. Да и дойти до дома пешком не позволят его каменеющие внутренности. Нужно что-то придумать и как можно быстрее.       Парень движется в сторону автобусной остановки, ловя на себе множество недопонимающих взглядов. Сейчас ему искренне плевать на свой внешний вид, на то, что о нём кто-то думает.       Видя подъезжающий автобус, Юра ускоряется так, как только может. Ему повезло на льду. Истинно повезло. И десяти минут после выступления не успело пройти, как конец готов наступить не только его карьере, но и ему самому. А ещё ему повезло, что заключительный этап проходит в Москве.       Перед глазами всё плывёт. Хочется отбросить эту дрянную пелену и скрыться внутри теплого автобуса, но сил больше нет ни на что.       Юра опирается о ближайший столб и сжимает толстовку в районе сердца. Что он хотел сделать? Ради чего убегал? Куда направлялся? Почему он оказался на улице?       Перед глазами всё обволакивается тьмой.

***

      Юра медленно открывает глаза и корчится от неприятного жжения в левой руке. Комната, залитая белым светом, начинает приобретать очертания. — Как ты себя чувствуешь?       Пробивает лёгкая дрожь. Парень чуть поворачивает голову и замечает до жути знакомое лицо. Тот, от кого он пытался убежать, сейчас сидит рядом с ним, словно ничего и не произошло. — Сказали, что у тебя анемия.       Чуть вздыхая, Юра закрывает глаза. Совсем не хочется ничего говорить. Абсолютно плевать на всё, что произошло. — Юра, — Отабек наклоняется поближе настолько, что русский ощущает на своей коже теплоту его дыхания. — Не так близко. Ты ебанулся?! — Плисецкий чуть подскакивает, морщась от тягучей боли в локте. Но даже при этом его лицо успевает залить смущённым румянцем, от вида которого Бек только посмеивается. — И что ты смеешься? Смеешься над тем, что увидел? Да, у меня тоже цеазит. И да, блять, я тебя люблю.       Юра прикрывает лицо одеялом, пытаясь хоть как-то отвернуться от Алтына. Но капельница явно против этого: не успевает Юра повернуться, как та уже начинает заваливаться на кровать, а вену пронзает адская боль; ощущение, словно из неё вытаскивают длинную острую трубку. Бек быстро реагирует на падающую вещь и возвращает ее в вертикальное положение. После чего вновь присаживается на стул, и, недолго думая, произносит: — Я тоже тебя люблю, — он усмехается, опуская взгляд на пол.       Что он только что сказал? — Я больше трех лет боялся… что ты предназначен кому-то другому, — создается ощущение, что парень никак не может связать русские слова в единое предложение: его грубый голос стал чуть неровным, порывистым словно ветер, но невозможно счастливым и ласковым; где-то отчетливо отражается казахский акцент, но Плисецкому это не важно. Уже не важно. — А потом еще Мила накануне твоего Дня рождения… скажем так, она помогла мне наконец увидеть, что ты чувствуешь.       После первой чемпионской медали Плисецкий думал, что больше никогда не заплачет. Что больше никогда из его глаз не вытекут слёзы, которые, как он когда-то считал, скрывали его истинную натуру.       Похоже день настал. Чуть не заплакав во время выступления, сейчас ему не удаётся сдержаться.       Как же он ошибался. Какой же был дурак, когда решил скрыть секрет от своего соулмейта, которого он полюбил ещё до того дня, когда бледная кожа на груди раскрыла перед ним камень, обрамляющий тонкие, извилистые очертания сосудов и вырисовывающий правую долю ребер.       Он вслушивается в любимый, дорогой голос, но уже не может понять ни единого слова. Слёзы обволакивают глаза, из-за чего Юра тщетно пытается стереть их одеялом. Это было подло. Это было низко. Устраивать проверку на чувства.       Но всего бы этого не было, если бы Юра всё-таки собрался и был мужиком.       Парень закусывает губу и решает выбраться с кровати. Босые ноги неохотно опускаются на холодный пол, не сразу позволяя начать передвижение. Плисецкий хватается за капельницу и, опираясь на неё, словно на трость, огибает кровать и встаёт напротив своё возлюбленного, уже перестав реветь и смотря на того серьёзным и при этом уверенным взглядом. — Я люблю тебя, Юра, — повторяет Бек. Он уже подрывается с места, чтобы вернуть друга в кровать, как вдруг, блондин останавливает его ладонью, мягко пихая в грудь.       Время в палате останавливается. Сейчас в этом мире не существовало никого, кто мог бы им помешать.       Юра расплывается в широкой улыбке и наклоняется к лицу Бека. Его теплое дыхание обжигает кожу, распространяя по телу маленькие электрические разряды. А затем в бой наконец вступает мягкий, давно желанный поцелуй. Алтын закрывает глаза, всё-таки приподнимаясь со своего места, чтобы Плисецкому было удобнее, и забирая инициативу в свои руки. Его язык нагло врывается в чужие владения и сплетается с языком Юры.       Хочется, чтобы этот миг длился вечно. Миг, когда вся боль позади, а на душе только светлая вера в счастье.       Отабек ласково перебирает светлые пряди, пропуская их между пальцев, словно податливую воду. Юра прикусывает его губу, после чего отстраняется и жмурится, борясь с мыслями о прошлом. — Я давно тебя люблю. Давно. Очень давно. А когда проявилась моя метка — я не знал, что делать, ведь когда решил признаться тебе — все и вовсе пошло в пух и прах. — Какой же я дурак, — из уст Отабека это произносится с сильным напряжением, после чего облизывает покусанную губу и виновато отводит взгляд.       Но после, словно в его голову взбрела невероятная мысль, он обхватывает кисть Юры одной из своих ладоней, а вторую, совершенно не стесняясь, запускает ему под рубашку, попутно расстёгивая заклёпки, и кладёт на его камень, уже с предвкушением всматриваясь в его глаза. Намёк оказывается понят не сразу. — Произнеси моё имя, мой любимый Юрий Плисецкий. — Я люблю тебя, долбанутый ты извращуга, Отабек Алтын, — Юра заливается краской сильнее, чем когда бы то ни было. Стыдно не когда тебя видят в одних трусах, а когда тебя, блять, раздевают до одних трусов. Но, игнорируя свои мысли, Плисецкий всё-таки задирает футболку Бека, мягко касаясь знакомых, как до этого казалось, очертаний цеазита.       Что-то внутри издаёт странный всплеск. Парни отстраняются друг от друга, поворачивая запястья обеих рук и судорожно пытаясь увидеть то, чего нет.       Ничего нет?       Серьёзно?       С силой закусывая губу, Юра громко цокает языком. Не хочется верить, что это всё неправда.       Совсем, блять, не хочется верить.       Это тот самый единичный случай?       Отабек нервно сглатывает и нервно качает головой, словно отрицая видимый факт. Он обнимает возлюбленного за плечи дрожащими руками и, выдыхая, говорит одновременно с Плисецким: — Плевать.       Парни довольно переглядываются, понимая, что сейчас даже чёртова Судьба не смеет их разлучить. Они шли к друг другу, были уверены в своих чувствах и никак не согласны опускать руки всего лишь из-за не появившихся букв. — Сделаем татуировки, если захочется, — со смехом вырывается из уст Бека. Юра одобрительно кивает и гладит парня по смуглой щеке. Алтын наконец опускает свой взгляд ниже — на оголённый торс юноши — и игриво изгибает бровь. — Мне кажется, кто-то слишком резко отреагировал на поцелуй.       В голове Юры разжигается самая настоящая битва. Он пытается найти более подходящие слова, но решает, что лучше всего быстро закрыться рубашкой и вернуться в постель. Но резвые и сильные руки Алтына останавливают его, откидывая белую рубашку и оставляя ее висеть на одни только предплечьях юноши. Отабек жарко целует шею Юры, не решаясь касаться его камня. Страшно сделать больно. Страшно, что ему ничего этого не хочется.       До Отабека доносится сладкий стон, из-за которого возбуждение волной обрушивается на всё тело. Парень медленно опускается ниже, даря изнеможенному телу небывалую ласку. — Как понимаю, ждал только меня?       Казах расплывается в незаметной улыбке. Он отстраняется от Юры, усаживает того на конец кровати, по левую сторону которой ставит чёртову капельницу. Сейчас им обоим плевать на обстановку — увидят, так увидят.       Свободной рукой Юра расстёгивает штаны Бека и замирает. Ниже пупка виднеются верхушки чёрных букв, а остальную часть закрывает неподатливая ткань трусов. Юра чуть спускает материал и закусывает губу в полном удовлетворении. На уровне подвздошной кости красуется ровная печатная шеренга:

Юрий Плисецкий

— Как это мило, Бекушка. А когда отвезешь меня домой, не хочешь попробовать поискать мою метку? Я сам не справлюсь.