Они пахнут серой и ладаном

Первое, что видит Богмарт, когда с трудом разлепляет заспанные глаза, — это склонившуюся над ним тёмную сущность. Если бы не пересохшее горло и слипшиеся ото сна губы, то он бы позорно заорал. душит Отвратительное и по-своему прекрасное зрелище. Они все особенные, по-своему уникальны, у каждого своя аура, но всё равно они неуловимо схожи между собой. Они похожи не то на ожившие трупы, не то на потрескавшиеся фрески да старые иконы. Этих нелюдей ни с чем не спутаешь даже с перепою. В голове всё ещё звенит, жутко хочется пить, но сонливость пропадает моментально. Его трясут за плечи и зовут, машут руками перед самым носом, а чёрные дыры вместо глаз смотрят в самую душу, моментально проникая под кожу и выворачивая наизнанку. Они все и всегда так смотрят. Леопольд видит его, он слышит его, он чувствует чужие руки у себя на плечах и едва уловимый запах серы и ладана. Низ живота скручивает от напряжения, а горло сжимают стальные тиски — это всё не имеет значения. Всё происходящее — реально, и только этот факт сейчас важен. Таких, как этот, в Диканьке не водится, Богмарт не видел никого подобного с тех пор, как покинул город и перебрался в эту Богом забытую деревеньку. В Москве таких вот — с провалами вместо глаз, чёрными трещинами, из которых веет замогильным холодом, вместо вен по всему телу — полным полно. Смотрят, скалятся, смеются и обижаются, если их вскрывать начинаешь да по банкам распихиваешь. Люди вообще очень сильно любят совать свои носы в чужие дела, раздавать советы и тем более запрещать то, чего не понимают. Вскрытие вот этих вот, других, выдающих себя за людей, они тоже не понимают, осуждают, но людям всего этого не объяснить — они не поймут. Никогда его не поймут, потому что не видят. А Леопольд видит, видит больше, чем все они вместе взятые. В Диканьке же нет никого. Сколько ни пей, сколько ни всматривайся в эти рожи — никто не меняется. Все как были людьми, так ими и остаются. И попробуй пойми: то ли и впрямь с ума сходил и сейчас ремиссии пришёл конец, то ли деревню эту данный вид стороной обходил до определённого момента. Леопольду хочется смеяться и плакать одновременно. Хочется или же обнять этого несчастного и расцеловать, или же вскрыть себе ярёмную вену. Вместо этого вскрывать приходится сварливую бабу Хавронью. Самогон совершенно не мешает работе — так проще сосредоточиться. Чем больше он пьёт, тем отчётливее видит. В первый раз, когда по пьяни увидел, то думал, что галлюцинации, потом думал, что сходит с ума, и лишь чистая случайность позволила ему понять, что с ним всё в порядке. Слабовидящим нужны очки, а ему просто нужно опьянеть, чтобы начать отличать людей от нелюдей. В последние годы без возможности видеть то, что другим недоступно, без возможности видеть другой вид и те следы, что они могут оставить на людях, было невыносимо. Не то дознаватель, не то писарь — его имя моментально выскакивает из головы — из самого Санкт-Петербурга загадочные убийства приехал расследовать. Про серийные убийства Богмарт слышит впервые: он с трудом припоминает, что кто-то умер месяц назад, кажется, он не то что труп не осматривал, а даже узнал о случившемся на следующий день после похорон. Про смерть остальных девушек он ничего не знает. Возможно, он просто был не в состоянии запомнить эти новости, возможно, это произошло в ту пору, когда он даже не выходил из дома. Уверенности в том, что это было взаправду, а не пьяные бредни, у него нет. После ссылки у него вообще ничего нет, исчезло всё. В этой глуши нет ни надежды, ни возможностей, ни перспектив. Все его труды уничтожены, лаборатория разрушена, уникальное оборудование отдано совершенно бездарным людям. Воссоздать по памяти не проблема, да толку нет никакого в этом — в Диканьке нет материала для продолжения исследований. Уехать отсюда невозможно, смерть неинтересная альтернатива. Вырезать всю деревню, чтобы никто не смог донести о его побеге, — неправильно. Они же люди, а не тот, другой вид, он же клялся их спасать. Врач в нём победил учёного. Приезд петербургского мальчишки моментально меняет всё. Леопольд ещё даже с лавки не встал, но уже прикидывает, как бы повернуть ситуацию в свою пользу. Мальчишка точно оставит достаточно материала для исследований. Может быть, даже сам станет исследуемым объектом. Давно у него уже день не начинался с добрых известий. Вторая по значимости новость — это мёртвая баба на столе. Хавронья самый обычный человек, он не раз видел её в самом разном состоянии опьянения. Но сейчас она другая, её изменили. Здесь появился кто-то, кому это под силу. Сейчас же на левой стороне груди проступают чёрные вены. У Богмарта дрожат от нетерпения руки и сосёт под ложечкой. Леопольд приподнимает веки, быстро прощупывает шею и голову, а после тянется за сумкой и вынимает инструменты. Скальпель лежит в руке как влитой, холодит кожу и моментально разрезает рубашку на женщине. Рана совершенно не представляет интереса: убийца слишком сильно взял влево, максимум лёгкое повредил, это видно невооружённым глазом. Куда интереснее чёрная меланома напротив сердца с отходящими от неё серыми трещинами. Прям как у этих, разве что от трещин не тянет холодом. Богмарт ведёт скальпелем от подмышечной линии через всю грудину, разрезая кожу и жировую прослойку, комнату тут же заполняет металлический запах едва выступившей крови. Леопольд стоит вполоборота, не решаясь оставлять спину открытой, постоянно косясь одним глазом в сторону писаря, а тот душится от кашля и нервно теребит волосы. Костными ножницами он режет плоть — скальпелем бы пришлось слишком долго возиться, Хавронья была дамой в теле, да и труп, похоже, держали на улице. Запускает руку в образовавшееся отверстие и, нащупав рёбра, направляет туда ножницы — нужно надрезать хрящи. Леопольд не намерен проводить полноценное вскрытие, никто проверять не будет, поверят на слово, а ему просто необходимо увидеть её сердце. В надрез он вставляет ранорасширитель и медленно крутит винтики. Едва слышен хруст костей, в образовавшемся отверстии видны корни лёгких и серо-чёрная перикардиальная сумка. С таким ему ещё не доводилось встречаться за все годы своей практики. Слишком странно, слишком интересно. Ему очень хочется увидеть, какое же там сердце, хочется подтвердить свою догадку. Странная смесь из запахов серы, железа и ладана кружит голову. Мальчишка напряжён, его трясёт так, что Леопольду кажется, что скоро у него вместо одного трупа будет целых два. Он откладывает инструменты и, подхватив бутыль, делает огромный глоток. — Вы выпейте, милый вы мой, на вас лица нет. — Леопольд протягивает ему бутылку, а самого посещает запоздалая мысль, что его окровавленные ладони измазали горлышко. — Выпейте, вам легче станет. Я по себе знаю. Легче не станет. Станет проще именно в этот момент, но не легче. Дознаватель-писарь давится воздухом да судорожно к бутылке припадает, цепляясь за неё как за последнюю попытку не упасть в обморок, а у самого глаза горят да вены чернеют на лице. У бабы уже трупные пятна на всю спину и бока, на груди уродливая метка, оставленная его собратом, а мальчишку всё равно ведёт. Как бы они ни пытались очеловечиться, но все и всегда любили свежую плоть, у них у всех глаза горят. Показными приступами тошноты, маскирующими голод, Богмарта не проведёшь. Он такое сотни раз видел, ему ли это не знать. — Э-э-э-э… Э-э… Спасибо. Давится горилкой, а самого всё трясёт, пытается отворачиваться, а глаза всё равно косит. Несдержанный какой, тяжело ему, голодному-то, на людей вскрытых смотреть. Богмарт тянется за инструментами и снова возвращается к работе. Стоять неудобно, но выпускать из виду дознавателя он не намерен. Подцепляет зажимами сердечный мешок и делает большой надрез. Даже вглядываться не надо, сразу становится понятно, что сердце чёрное, изменённое. Оно даже немного похоже на сердца тех других, только вот её сердце больше не бьётся, а их сердца продолжают сокращаться даже спустя пару часов после удаления. — Рана пустяк, лёгкое пробито. — «Не повезло бабе — за один день и на человека, и на нелюдя нарвалась». — С такой раной она ещё дня два бы протянула. — Так от чего она умерла-то? — Мальчишка так тяжело дышит, что Леопольд даже пытается припомнить, есть ли у него в сумке нюхательная соль, ибо не ровен час да упадёт в обморок. Богмарт отсекает последний сосуд от сердца и, отложив инструменты в сторону, засовывает руку в труп, писаря же почти тошнит. Нежный какой. — Во-о-от оно. — Мужчина крутит сердце в руках, рассматривает странные наросты и рубцы, словно после инфаркта. — Сэ-э-эрденько наше. Мальчишка подходит ближе, весь напряжён, слушает. Наверное, тоже впервые такое видит. Жаль, что невозможно спросить прямо в лоб, что же они, гады, с бабой сделали, а главное зачем. Какой смысл в таком странном убийстве? Что они выиграли с этого? Но спроси он прямо — и отправится вслед за Хавроньей, так что лучше продолжить играть простого сельского врача. — Вот, полюбопытствуйте, точное излияние крови. — Сердце даже на мышцу уже не похоже, от него осталось лишь странное месиво и наросты. — Бедная ты моя... Глаза перед смертью беспримерно расширились… Связки в глотке сорваны, как будто кричала, сердечная… Долго… Эх… Разрыв сердца. Остаётся только надеяться, что дознаватель в медицине не разбирается, ибо выдуманные признаки совсем абсурдны. — Вы хотите сказать, что она умерла от страха? Богмарт ничего не хочет сказать, куда больше ему хотелось бы спросить и сделать, но сейчас не то время и не то место, поэтому он просто возвращает сердце хозяйке — он его позже заберёт — и начинает приводить в порядок инструменты. — А вы, оказывается, разбираетесь в медицине? Леопольду хочется засмеяться, ибо это самое некомпетентное вскрытие в его жизни, куда больше похожее на спектакль, но получается лишь на шатающихся ногах дойти до тазика. Горилка в этой деревне всегда была отменной. Хоть что-то хорошее есть в этой деревне. — Ну ладно вам, я был лучшим в университете. — Он много где был лучшим, первым, правым, а не только в университете, просто видел немного больше других, и не всем это понравилось. — Я даже диссертацию писал. Вот они, кстати, за неё меня сюда и сослали. Убей они его — это было бы куда милосерднее, чем изгнание в эту глушь, где только и остаётся, что гнить заживо да пропивать свой оклад. — Зачах я тут совсем… Один. Вы наведывайтесь ко мне, вдруг новые тела будут… Всяко лучше, чем без дела сидеть. Леопольд улыбается писарю, стараясь придать лицу как можно более глупое и располагающее выражение. Он слишком долго прозябал напрасно и не намерен упустить этот шанс.