Blade

Коридоры заполнены людьми, их голосами, запахами парфюмов. Но Юнги не замечает никого из них, потому что ему плевать. Сигаретный дым рваными клоками кружится рядом и заполняет легкие. Он вперится немигающим взглядом перед собой. Курить в здании университета запрещено, но как будто бы его это ебет. Он чувствует его взгляд на своей коже. Беглый. Странный. Оставляющий эфемерный отпечаток где-то на поверхности и не позволяющий игнорировать. Но нечитаемый. Господи, просто отвернись. Просто перестань. Как же ненавижу. Чимин, будто прочитав его мысли, отводит взгляд, возвращая внимание собеседникам. Юнги знает, что взгляд Чимина не выражает ничего. Никакого интереса или, наоборот, ненависти. Равнодушие? Наверное. Как же, блять, бесит. Юнги тоже смотрит с неподдельным равнодушием, потому что взгляд у него словно от рождения такой. Его раздражает то, что он смотрит на этого парня. Роняет на него крупицы драгоценного времени и внимания. Раздражение пробегает от кончиков пальцев в самую душу, покрывая все колючей ледяной коркой, на которую натыкаются легкие каждый раз, когда он пытается глубоко вздохнуть. Отродясь Юнги был скуп на эмоции. Он считал себя испорченным, бракованным, уродом каким-то, потому что редко мог просто почувствовать. Это пугало немного, но чаще всего было плевать. Это только кажется, что не чувствовать ничего – хорошо, так дышать свободнее и ничего не ебет (но нихуя, на самом деле). Юнги продолжает убеждать себя, что это к лучшему. Вообще-то он давно смирился. Выдавать поддельные эмоции за настоящие он считал полнейшим бредом и бессмысленностью, поэтому оставался куском равнодушного ко всему придурка. Не так и часто удавалось действительно что-то почувствовать, но это совсем не радовало. Когда умер дядя, Юнги не почувствовал ровным счетом ничего. Ему было плевать, он не знал этого человека и не понимал, почему должен сожалеть о его смерти, на что мать обвинила его в абсолютной черствости, ненормальности и вообще. Тогда Юнги почувствовал стыд за свою бессердечность, но это было совсем не то, что хотелось бы чувствовать. Мало что приносило радость, а чтобы его действительно что-то волновало – это надо очень уж постараться. Неспособность к сочувствию иногда играло ему на пользу, а иногда против него. У Юнги не было друзей, которые действительно бы волновались о нем, потому что ну кому сдался какой-то холодный уебок, которому на всех похер? Не было того, кто бы выслушал, хотя слушать-то, в общем, было нечего. Он никогда не бежал от эмоций и чувств, но никогда не гнался за ними. Есть – ладно, нет – похуй, но главенство над разумом он им брать не позволял никогда. Пока не появилось это что-то странное… Он стал замечать этого черноволосого парня. Он так чертовски раздражает, бесит, пробуждает желание забить на то, что за убийства сажают. А все потому, что он пробуждал в нем что-то странное. Юнги это не нравилось. Нечто похожее он испытывал к музыке. Юнги ничего не интересовало, но музыкой он был одержим. Он просто обожал создавать ее, писать тексты, бегать пальцами по клавишам фортепиано. Он цеплялся за это, как за смысл жизни. Во времена наплыва вдохновения было особенно хорошо: это непередаваемое чувство эйфории, восхищения собственной гениальностью, удовлетворения и чувство бодрости, когда он готов не спать ночами напролет, хотя спать – это второе в списке его любимых вещей. Это было нечто похожее, но совершенно другое. Потому что это чувство настораживало, отторгало и вызывало гнев, раздражение и ненависть как побочный эффект. Юнги спрыгивает с подоконника, не глядя швыряет дотлевающий окурок в мусорное ведро. Идет вперед, прожигая себе дорогу в толпе тяжелым взглядом. Намеренно задевает плечом, проходя мимо Чимина. Не обращает на это ровно никакого внимания, мысленно жалея, что не задел сильнее. Чимин оборачивается, нечитаемо глядя ему вслед. Юнги чувствует этот взгляд, но успешно игнорирует. Он не оборачивается, чтобы извиниться, хотя глупо было бы ждать подобного от него. Чимин скользит по телу блондина взглядом и отворачивается. Его взгляд не выражает ничего. Безразличие?

***

Дверь комнаты Чимина плотно закрывается, замок тихо щелкает – чтобы наверняка. На кухне работает телевизор, как обычно дурацкие новости. Какой смысл их смотреть, будто в мире может происходить что-то хорошее? Как будто бы не хватает своих проблем, чтобы грузить себя чужими смертями-болезнями-террактами-политическими неурядицами. Как будто это действительно волнует. Но мать Чимина так не считает. Хотя, возможно, она находит в этом успокоение? Есть проблемы пострашнее, чем у нее. Есть страшные беды: у кого-то дом сгорел, кого-то похитили, у чьего-то ребенка рак. Но все это обходит ее стороной, ее не касается, все это далеко от нее. Поэтому она со спокойной душой скажет: «хорошо, что у меня все в порядке», помоет накопившуюся посуду и уйдет спать, так и не узнав, что делает ее сын буквально за стенкой. Чимин садится за стол, стоящий напротив окна. Солнце уже зашло за горизонт, погружая мир в сумерки. Свет Чимин не включал, но все равно было достаточно видно. Он достал небольшую коробку, не торопясь открывать крышку. Чувства смешивались в голове, руки путались в сомнениях, он не решался наконец открыть ее, но и убирать не собирался. Презрение к себе доминировало над всем остальным. А еще стыд собственных действий и желаний, ощущение неправильности, желание отказаться от того, что хочет сделать. Но отказаться он не может, не теперь и не сейчас. Это не правильно, так не должно быть… Но он в последний раз… Чимин раздраженно фыркает. Он говорит себе это каждый раз: это последний. Но еще не один из этих «последних» не оправдал свое название. И Пак знает, что не остановится, но торг с самим собой помогает пройти неприятную часть, являющуюся постоянным ритуалом – уговоры себя. Но сейчас он понимает, что это глупо – он обманывается. Зачем стесняться того, что он делает? Об этом никто не узнает. Это его дело, это никого не касается. Да и всем плевать. Это его тело. Хотя, узнай об этом мать, вышло бы очень не хорошо. Но она не узнает, она увлечена голосом диктора, который вещает о банде преступников где-то на другом конце Кореи. Чимин наконец открывает черную коробку, облизывая сухие обветренные губы. В ней аккуратно, как нечто драгоценное, хранятся лезвия. Сейчас они не переливаются блеском металла, как тогда, когда на них попадает свет. Сейчас они просто серые, острые и холодные. Он берет одно из них. Тонкая пластинка приятно холодит пальцы, но быстро нагревается. Скоро ладони начнут потеть, а лезвие выскальзывать, так что медлить не стоит – медлить бессмысленно. Все равно он сделает это, а так только усложнит все и, возможно, порежет случайно пальцы. Пальцы Чимин резать не хотел, есть поставленные им границы, и переступать их он не собирался. В этих границах нет смысла, но Пак его находит. Он режет исключительно руки, иногда оставляет тонкие порезы на лодыжках. Чимину не нравятся шрамы, что остаются после его деяний, но это не такая уж большая плата. Зато он носит их, как напоминания о том, кто он есть. Он медленно проводит острой стороной металлического лезвия по предплечью, чуть выше запястья. Проводит поперек, конечно же, он же не собирается покончить с собой. Нет-нет, он не совсем отбитый. Хотя нет, совсем. Но умирать не собирается. Порез жжет, что мгновенно выветривает все посторонние мысли из головы, оставляя только ощущение боли. От этой опустошенности в голове хорошо. Наконец, он смог от этого избавиться. Весь день этого ждал. Чимин не мазохист, нет… Чимин просто… Чимин просто. Началось это полтора года назад, ровно тогда, когда Чимин начал дружить с Тэхеном. Это именно он уломал Пака попробовать. Не то, чтобы он настаивал, просто Чимина заинтересовал его способ спускать пар и расслабляться. Очень… странный способ. Отец Чимина умер еще пять лет назад, убив в Паке бесповоротно жизнерадостного человека. Они с матерью тяжело это пережили, особенно она. Страшно было смотреть, во что превратилась некогда прекрасная женщина. Конечно, за бутылку она не взялась, как ни странно. Хотя, если копнуть глубже, это вполне объяснимо: травма детства, связанная с алкоголем, наложила на него табу. Мать, конечно, взяла себя в руки, но прежней ей уже не стать. Сейчас у нее есть мужчина, но это скорее проклятие. Она его не любит, она его боится, а уйти не может, потому что он не отпускает. Он собственник и садист, но пока он не поднимает на нее руку, у Чимина не хватает духу вмешаться. Хотя вряд ли он может чем-то помочь. Но полтора года назад Чимину разбили сердце, растоптали, смешивая с осенней грязью от дождя, что шел в тот день – его собственный день рожденья. Просто смириться он не смог, вот так и вышло. Боль физическая всяко лучше боли душевной. А резать себя ему действительно нравилось. Боль заглушала любое волнение, убивала любые мысли в голове, растворяла и разьедала их, словно кислота, подавляла ненужные чувства, если было необходимо. Отрезвляла сознание и в то же время пьянила разум покруче соджу. Даже приносила какое-то удовольствие. Но он не мазохист, нет. Он просто вынужден это делать. И он не видит смысла прекращать. Это не угрожает его жизни слишком прямо, шрамы – не такой уж страшный рок, это легкий способ добиться желаемого, а еще он, кажется, не сможет остановиться. Что бы он ни говорил, он уже зависим от этого. Он ограничивается еще одним порезом, проступившая кровь собирается в капли и медленно стекает по запястью, пока он не вытирает ее салфетками, размазывая по руке и оставляя красноватый след. Уже довольно давно причиной его страданий, волнений и, соответственно, порезов на руке является новая влюбленность. Как же это заебало, если честно, но сердцу не прикажешь. Хотя ему это удается, проводя лезвием по коже и оставляя след. Жаль только от этого «лекарства» не остается долговременного эффекта. Чимин настоящий лицемер. Непревзойденный актер, по которому ниагарским водопадом рыдает Оскар. Он просто превосходно покрывает свои глаза пленкой спокойствия и безучастности, когда смотрит на объект своего обожания. Он профессионально играет каждый день роль обычного мальчика, единственная проблема которого незакрытый проект на понедельник и сессия в конце семестра. Сдержанно улыбается друзьям, поддерживает беседу, шутит и даже немного смеется, если это необходимо, но, кажется, медленно умирает изнутри. Хотя, если так посмотреть, то все мы просто медленно умираем с момента рождения. Каждый день приближает к смерти, а разве не это и есть умирание? Вся жизнь – просто умирание. Чимин иногда думает о том, что он когда-нибудь закончится, ведь ничто не вечно. И от него останется одна лишь пустая оболочка со сдержанной улыбкой и шрамами на руках. Физически он будет жив-здоров, но морально и психически... Чимин боится этого момента и старается думать, что он настанет нескоро. На то, что он вовсе не настанет, Чимин даже надеяться не смеет. Любить – это нифига не прикольно. Чувства сыграли злую шутку, обращаясь ядом. Пак не знал, что с ними делать, поэтому просто плыл по течению и терпел. Все же у него были его лезвия, и он цеплялся за это, как за смысл жизни. Хотя, это скорее смысл существования. Это единственное, что спасало, и он не мог это потерять. Чимин знал, что ходит по острию лезвия, рискуя однажды сорваться совсем. Это почему-то не пугает. Он не боится упасть в эту пропасть и разбиться, потому что, а зачем бояться? Он не рвется кончать с собой, но эта перспектива отнюдь не пугает. Чимин заматывает руку бинтом, чтобы снять его с утра и принять новые порезы, как новый элемент узора на руках. С зудящей пустотой внутри Чимин забирается под одеяло. Он не уверен, откроет ли глаза утром, или ему суждено умереть сегодня во сне. Главное, чего он не знает: если откроет, то зачем? Он хочет найти ответ. Ну пожалуйста...

***

Комнату заливает яркий свет полной луны и холодный – от светильника. Обычно здесь раздаются дивные, переплетающиеся в необыкновенные композиции звуки фортепиано, когда умелые пальцы танцуют по черно-белым клавишам. Юнги может сидеть за инструментом часами, иногда, когда от монитора уже плывет перед глазами, а слова не складываются, отчего в текстах песен не выходит ничего вразумительного. Хоть спина ноет, руки болят, а пальцы вообще отвалиться готовы, к концу заплетаясь, это все равно дарит ему разгрузку. А сейчас он просто пялит в стену уже минут десять нажимая одну и ту же клавишу. Из головы не выходит то, что там быть совсем не должно. Это раздражает, не покидает, а преследует. Ладно. Просто перестань. Блять. Думать. Все же так чертовски просто, разве нет? Подумай о чем-нибудь другом. О тесте на первой паре завтра, например? О том, что нужно заканчивать с заказом, не? Нет, потому что думать о Пак Чимине сейчас – это же самое то. Хотя, Юнги даже не о нем думает – пф, слишком много чести – а о том, что делать со своей реакцией на него. Эта пробуждающаяся злость, раздраженность и ненависть уже конкретно подзаебала. Как и непрошеные мысли об этом парне. И какого хуя он вообще о нем задумывается? Это происходит произвольно, рефлекторно, неконтролируемо. Этот же Пак Чимин, наверное, спокойно живет да и горя не знает, и никакой Мин Юнги его не ебет ну совсем. Обидно. Какого хрена он вот это покоя найти не может, а этот парень преспокойно себе существует? На следующий день Юнги понимает, что судьба просто издевается над ним. Он даже не однокурсник Пака, но умудряется наткнуться на него. На этот раз он врезался в него основательно, но не специально. Стопка книг, тетрадей и еще каких-то листов из рук черноволосого развалились по полу коридора. Чимин сел на колени, собирая ближайшие листы. Юнги остановился. Почему-то, сам не знает, почему просто не проигнорировал эту ситуацию, хотя помогать ему он, конечно же, не собирался. Пак поднял на него взгляд, наблюдая, как Юнги демонстративно отряхивается, будто мог запачкать о Чимина свою напыщенную самодовольную задницу, и обдает холодным колким взглядом, будто ведром холодной воды обливает, отчего Чимина едва не передергивает, и он опускает глаза на разбросанные вещи. Чимин не злится на Юнги. Ни за то, что едва не снес с ног, потому что самому нужно было быть внимательней. Ни за то, что причиняет боль, которую Пак не хочет чувствовать. Ту, которая совсем не похожа на облегчающую и опустошающую боль от порезов лезвием. Чимин сам виноват, это он влюбился вот в это. Как угораздило-то вообще? Юнги это же просто огромный ком эгоизма, жестокости, похуизма и грубости. Если бы флегматичность была водой, Юнги затопил бы весь город. Если бы сжимающее чувство в груди у Чимина было огнем, он бы в считанные секунды сжег бы весь университет, если не всю Корею. Но Чимин собирает вещи в первозданную стопку и спокойно поднимается, продолжая свой путь и никак не выдавая эмоции внутри. Обиднее всего из-за презрения, причину которому Чимин не видит. Как будто Юнги может видеть сквозь рукава чиминовой кофты его грязный, позорный секрет. Всю пару он не может сосредоточиться на лекции – откровенном монотонном бубнеже лектора. Он думает: что с ним не так? Нет, он, конечно, знает, что с ним не так, и вообще, много чего. Но это с его точки зрения, другие же ничего об этом не знают. Ни о чем не знают. Почему Юнги его ненавидит? Ладно, копаться в себе и пытаться найти ответ на этот вопрос бессмысленно – для этого надо залезть в голову Юнги. Но неприятные ощущения после утреннего инцидента в коридоре остаются. Не выходят из мыслей. Чимин прокручивает этот момент в голове снова и снова. Этот до убийственности холодный взгляд раз за разом впивается в него. Небрежное движение рукой, отряхивающее с него невидимую грязь, отчетливо выражающее отношение и очень красноречиво доводящее до сведения Чимина. Ему нужно выбросить из головы. Это сделать очень просто. До ужаса просто, но разве это плохо? Чимин сворачивает в мужской туалет. Благо, тут никого нет, значит, запираться в кабинке не придется. Лезвия он в универ, понятное дело, не носит, не настолько он еще больной. Он закатывает левый рукав, где вчера оставил несколько порезов. Смотрит на себя в зеркало и понимает, что он дохера жалкий. Противно от себя становится, хотя он уже должен привыкнуть к этому чувству. Он отчаянно царапает ногтями по едва затянувшимся порезам, сдирая тонкую корочку запекшейся крови. Ноющая, разгорающаяся, слегка резкая боль заполняет голову полностью. Чимин рвано, но с облегчением выдыхает. Кровь начинает проступать из открывающейся царапины, конечно, до пореза этому далеко, но дикие методы добывания боли все же действенны. Чимин опускает рукав обратно, благо, кофта черная и никакой крови там точно видно не будет. Как только он это делает, дверь туалета открывается и… да он издевается! Чимин через зеркало наблюдает, как блондин заходит и исчезает за дверью одной из кабинок, совершенно не обращая никакого внимания на присутствующего здесь Чимина. Эта битва закончена ничьей – Юнги проигнорировал присутствие, а Чимин вложил во взгляд все равнодушие и спокойствие, которое вообще мог. Мину не нужно было смотреть, чтобы знать, что это именно Чимин стоял там и смотрел на него своим выбешивающим пустым взглядом, от которого его лицо хотелось приложить о зеркало, но в тоже время не хотелось… Чимин еще несколько секунд сверлил взглядом серую дверь кабинки и вышел. Как только дверь за ним закрылась, Юнги не сдержал порыва и ударил по ни в чем не повинной дверце, ломая и так надломанный замок. Раздражает. Жутко бесит. Душа Юнги, если она у него вообще есть, мечется внутри из угла в угол, не находя успокоение нигде. Хотелось пойти следом за Чимином, завернуть в пустынный коридор, прижать его к стене. Стереть это ебаное безразличие, спокойствие и заставить мучиться так же, как мучается Юнги. Засосать по самые гланды, чтобы увидеть туман похоти в карих глазах, а потом отыметь в этом долбаном туалете. Хотя, нахер оно все Юнги сдалось? Нахер Чимин сдался? Пусть катится нахуй из его головы. Заебал.

***

В кафе при университете шумно и как всегда много людей. Чимин плетется рядом с Тэхеном, глядя себе под ноги. Лучше бы он этого не делал, но понимает слишком поздно. Понимает уже тогда, когда кто-то крайне осторожный и внимательный выливает весь свой поднос прямо на него. Было бы довольно иронично и жестоко по отношению к Паку со стороны судьбы подсунуть в роли этого раздолбая Юнги, но здесь ему повезло. – Прости! Прости! Прости, пожалуйста! – лепечет не особо знакомый парень, а Чимин, отходя от душа из сока, чая и чего-то еще, глупо моргая, бурчит: «ничего». Тэхен усмехается виду друга и говорит: – Иди, переоденься, я возьму тебе обед. Тэхен хороший друг, вообще. Даже несмотря на то, что именно он виноват в пристрастии Пака к лезвию. Чимин безнадежно бредет к своему шкафчику и молится всем известным богам, чтобы там была сменная одежда. Хоть что-нибудь. Ну пожалуйста. Что угодно. А вот за разбрасывание фразами, на подобии «что угодно», судьба Чимина покарает. Намокшая кофта неприятно липла к коже, да и волосы были испачканы, так что не мешало их помыть. Ну, вау, просто шикарный день. Чимин берет сумку и немного сильнее, чем необходимо, захлопывает дверцу. Слыша это, останавливается и глубоко вздыхает, успокаивается. Это далеко не худшее, что он мог пережить. Подумай о том, что тебя могли похитить маньяки, о которых говорят по телику. Или, например, дом мог сгореть, оставляя почти нагишом, без ничего в целом мире, и живи как хочешь. Или о том, что у тебя мог бы быть рак. Хотя что-то представления худшей судьбы не очень-то помогают. Не работает мамин метод. Вода в кране туалета всегда холодная, поэтому сильно остужает голову. Это даже к лучшему, так можно отвлечься и думать легче. Волосы мокрые и взъерошенные. Чимин смотрит на свое отражение, в который раз отмечает свою жалкость. Он видит в своих глазах то, чего не видит никто другой: загнанность в угол. Он давно ощущал себя загнанным в угол и не знал, что делать, как выбраться. Из этого угла выхода нет? На Чимина нападает легкая паника, когда надевая сменную кофту, он обнаруживает, что рукав там три четверти. Порезов слишком близко к кисти у него не было, но все равно, вдруг будут заметны? И вот какого хрена? Откуда у него вообще эта водолазка? Чимин натягивает рукава как можно ниже, постоянно поправляя, и следует в кафе, а то так ведь и обеденный перерыв закончиться может. Тэхен сидит за свободным столиком, разговаривая со стоящим рядом высоким парнем. Чимин подходит и молчаливо садится за стол, пряча руки под него. – Все в порядке? – на всякий случай бегло интересуется Тэхен, отрываясь на секунду от разговора. Чимин рвано кивает, глядя на поднос и свой обед, заботливо подогнанный другом. Натягивает рукава сильнее и приступает к еде. Хоть бы дожить до конца этот треклятого дня. Тот, с кем трещит Тэхен, назвался Намджуном, и он явно был с курса постарше. Ким сразу объяснил, что просит у Нама его старые конспекты, чтобы с чистой совестью послать лекции в далекое эротическое. Чимин сейчас может думать только о своих коротких рукавах и завидовать длинным толстовки Тэхена. Но даже это вылетает из головы, из нее вылетает абсолютно все, оставляя только напряжение, ступор и попытку превратиться в статую, когда он слышит рядом с их столом знакомых хриплый голос. Обращаются, конечно, не к нему. Он бы со стула свалился, будь это так. А если бы и было, то, скорее всего, он бы просто констатировал вслух Паку то, что демонстрировал невербально. Юнги, стоящий очень близко, говорил Намджуну что-то о их общем проекте, но Чимин в слова не вникал. Слишком стремно было поднимать взгляд, поэтому он не знал, смотрел ли Мин на него, но сам просто вперился в тарелку. Он снова поправил то и дело задирающиеся рукава. Черт бы их побрал. Адские изделия модельера продолжали испытывать его нервы, то и дело сползая вверх. Чимин бегло скользнул глазами по блондину, он позаботился, чтобы взгляд был максимально беспаливен – взгляд действительно был натурально непринужденным и ненавязчивым, будто он просто скучающе бегал им по столовой, не глядя никуда и везде одновременно. Это требовало максимально сосредоточенности (Оскар уже ждет тебя), поэтому Пак не заметил, как непослушные рукава снова поехали вверх по предплечью. Юнги тоже бросал на него похожие беспристрастные взгляды, будто бы случайно. Чимин натягивал сильно рукава, гадая, мог ли Юнги заметить. Он не знал наверняка, это нервировало. Хотя какая разница? Никакой, но не хотелось, чтобы кто-то знал, чтобы Юнги смеялся или осуждал, или, может, разболтал другим. Это ведь лучший способ унизить его перед всем университетом, а Мин вряд ли против такого удовольствия. Хотя, может, ему все побоку. Юнги заметил лишь то, что этот бесящий парень нервно натягивал рукава своего подстреленного гольфа. И ему абсолютно поебать, что там скрывает мальчишка за тонкой темной тканью. Почему Намджуну приспичило встать именно тут и болтать именно с тем парнем? Юнги не хотел подходить. Не хотелось приближаться к этому… И так слишком много Чимина. Везде. В мыслях, иногда перед закрытыми глазами или в толпе. Почему, черт побери, именно он? Удовлетворяющая пустота пришла лишь к вечеру, когда он вернулся в студию. Когда грудь не терзало ни одно из чувств, а в голове не было надоедливых мыслей. Когда тело достигло такого необходимого спокойствия, а разум уравновешенности. Пак Чимин наконец съебал из мыслей на задний план, а на замену ему не пришло ничего. Это идеальное состояние для работы. Но почему-то пальцы двигаются по клавишам хаотично, сбиваются с ритма и попадают не на те. Юнги улавливает в них дрожь и не понимает, откуда и почему. Выкуривает одну сигарету, затем следующую. Не помогает. Ну и пусть идет все нахуй. Это злит даже посильнее Чимина, наверное. Он живет ради музыки, ради создания своих шедевров и звуков своего фортепиано. А когда он теряет это, когда оно ускальзывает издевательски, как песок сквозь пальцы – бесит. Когда-нибудь он поступит с ним так же, как поступил со своим старым пианино – бросит стулом. Разобьет все нахрен. Выкинет в окно, не волнуясь, что этой махиной можно кого-то прибить. А потом будет жалеть и понимать, что погорячился. Забьет болт, заработает денег и купит новое. Он оставляет фортепиано в покое, опуская крышку. Садится в кресло напротив монитора и смотрит в свое темное отражение. Выражение его лица не меняется никогда. Само лицо, в общем-то, тоже. А вот волосы следовало бы помыть, наверное. Где-то далеко Чимин снова закрывает дверь на замок, убедившись, что на кухне грохочет телевизор. Снова достает черную коробку и снова открывает крышку…

***

Чимин, наверное, сошел с ума. Иначе и не объяснишь то, что он собирается сделать. На всякий случай у него в пенале даже лежит лезвие, это успокаивает. Придает уверенности, предоставляет план отхода, позорного побега. Он честно хотел пустить все на самотек, потому что делать что-то в этой ситуации – бессмысленно и глупо. Но он подумал, что хуже все равно не станет. Или станет? Его обсмеют с ног до головы, выльют на голову ведро с дерьмом ненависти, пошлют куда подальше, запихнув горстку ласковых во все карманы, возможно даже изобьют. Но он почему-то обдумывает это. Серьезно так обдумывает, не зря же лезвие прихватил. Он знает, что Юнги сейчас отрабатывает наказание в аудитории номер шестнадцать, корпя над заданиями неуемного лектора. Решительности в Чимине – ноль. Сомнений – все сто процентов. Но он все равно бредет в сторону шестнадцатой аудитории. Руки слегка дрожат – это не очень хорошо, ведь тогда непослушные пальцы не смогут провести нужную линию на коже. Чимин любит правильность в этом деле и не терпит отклонения. А еще эта нервозность и волнение не позволят ему играть привычную роль и сотрут маску спокойности, выдавая с потрохами его настоящего. Чимин не мог этого допустить, но все равно шел к проклятой аудитории. Слышал стук своих шагов в коктейле других звуков, чувствовал биение сердца о грудную клетку, и давление кома под диафрагмой, который вызывал легкую тошноту. Рукава толстовки были свободными и доставали аж до центра кисти – вот что успокаивало. Главная тайна надежно спрятана, эй, Чимин, она все равно страшнее всего, что может быть, не бойся. Он остановился около деревянных высоких дверей. Просто остановился, не решаясь поднести руку к ручке и отворить ее, не решаясь постучать или сделать что-то еще. Вдруг это ошибка? Юнги не нужны его признания в чувствах, какой в этом вообще смысл? Потому что откуда Чимину знать, что это именно то, что Юнги нужно? Жизненно необходимо, хотя тот и сам не готов сознаться в этом. Для него это постыдно точно так же, как для Чимина его шрамы. Откуда Чимину знать, что поступи он так, это все кардинально изменило бы? Каковы вообще его шансы? Один на миллион? Увольте. Он прикрывает глаза и вздыхает глубоко. Он еще не сдался, чтобы уйти, но не решился, чтобы протянуть руку и открыть. Не решился сделать шаг, потому что боится, что это шаг в пропасть. Если бы дверь сейчас отворилась, у Чимина бы не осталось выбора, и он сделал бы это. Ручка уже опустилась, и он глубоко вздохнул, понимая, что сейчас нужно будет выпалить все, что думает и умчаться до того, как Юнги попытается его побить. Или до того, как он убьет его одним холодным, безразличным и презрительным взглядом. С другой стороны от двери, Юнги и подумать не мог, что стоит всего в нескольких шагах от Чимина. Их разделяет всего лишь тонкая, но глухая деревяшка (И имя ей – недосказанность). Он опускает ручку, собираясь выйти и прикидывая, успеет ли на пару, если пойдет сейчас перекурить или придется ее пропустить. Но замирает, вспоминая. – А, учитель… – хрипит он, оборачиваясь к лектору, перебирающему какие-то бумаги у себя за кафедрой. Ручка поднимается в исходное положение и Чимин разочарованно выдыхает. Не всегда все заканчивается «хэппи эндом», не всегда все идет как по маслу и судьба сводит двоих. Может оно и к лучшему. К ручке Чимин прикоснуться не сможет, как будто боится обжечься. Нет, он не сможет.

***

Время идет. Оно никогда не останавливается, как вода в водопаде. Будет течь, пока попросту не закончится. Но, как не заканчивается вода водопада, не заканчивается и время, устремляясь бесконечным потоком вперед. Год скоро подойдет к концу, к своему логическому завершению и один бурный поток разовьется на множество рукавов, которые вряд ли встретятся вновь. Юнги осталось лишь пережить последние экзамены и получить сраный диплом. Он свалит отсюда, оставит это все в прошлом. У него начнется новая, уже более взрослая жизнь, где не придется тратить время на то, что ему не нужно, например на учебу. Она ему как бы нужна, но он это не признает. Мысли о предстоящих экзаменах вытесняют все остальные. Даже не так, Юнги специально нагружается экзаменами, чтобы вытеснить все остальное. Раньше удавалось запросто выкинуть из головы что угодно, потому что мало что действительно волновало. А теперь он утратил эту чудесную способность. Но и от учебы нужно отдохнуть, поэтому он качался на старых качелях с поржавевшими металлическими цепочками, что противно скрипели, задумчиво вслушивался в этот звук и выкуривал одну сигарету за другой, совсем не жалея легкие. Громкий женский голос перебивает красиво-противный звук скрипа качели. Он просто отвратительный, но Юнги почему-то безостановочно слушал его. – Отпусти меня! Эй, отпусти! Я сама могу идти! Ты пьян! Отпусти, мне больно! Юнги невольно, но лениво перевел взгляд на женщину и мужчину, что ссорились на дороге к подъезду дома, около которого качался Мин. Ходят тут всякие, спокойствие его разрушают. Юнги бы забил болт на ссорящуюся парочку, ибо не его это дело и не ебет ну вообще, не должен он сочувствовать или проявлять сочувствие, если не чувствует его на самом деле. А он не чувствует, хоть убей. Но взгляд останавливается на пошатывающемся мужчине, которого можно довольно хорошо рассмотреть в свете фонаря. Внутри щелкает переключатель, и взгляд из совсем безучастного приобретает очертания гнева. Это уже как неконтролируемая рефлекторная реакция, и Мин вскакивает с качели. – Идем домой, дура! – бузит в ответ женщине пьяный мужик. – Ты у меня за все, блядь, ответишь. Завтра… – Ты не зайдешь в мой дом в таком состоянии. Там мой сын. – Да срать мне на твоего обсоска. Ох, ностальгия, да, Юнги? – Не смей так говорить. Вот кретин, ты оставишь меня когда-нибудь в покое? – Как же заебала…– отзывается мужик и снова хватает женщину за руку, дергая на себя. К тому времени, Юнги уже был за его спиной и, с силой сжав плечо, дернул на себя. – Ух, епт…– удивленно гаркнул мужик. Он развернулся и понять не успел, кто оторвал его от милой беседы с его женщиной, врезав кулаком по лицу. Ударив, Юнги почувствовал облегчение. Как будто часть раскаленного камня внутри, что появился со взглядом на него, растворился. Бить пьяного намного легче, поэтому Мин вполне пользуется своим преимуществом и на хую вертит мораль и всякие «лежачего не бьют». Он же бил, так пусть получает теперь. Но с каждым ударом, приносящим мужчине новые синяки и оставляющим ссадины на его костяшках, ярость не уменьшалась, а только разгоралась. Он боялся, что не сможет остановиться, но сейчас как-то плевать. Все, чего он хочет – размозжить череп этого подонка своим кулаком по асфальту. Он садится на пьяное, уже не особо сопротивляющееся тело сверху, бить не перестает. Он жестокий, да, он знает. Но эта мразь заслужила. Давно он хотел так сделать. Всю жизнь, если честно. Позади он улавливает всхлип женщины и тихий говор: – Хватит, пожалуйста… – захлебываясь, шепчет она. Вот дура, она что, не знает, во что ввязалась? Знает, она же не хотела вести его домой, где ребенок. Ну, Юнги может ей только посочувствовать. Хотя, не очень он и сочувствует, только слегка, потому что понимает. Женщина не пытается предпринять меры, чтобы остановить его. Боится. Боится попасть под горячую руку, кто знает, чего можно ожидать от парня, появившегося из неоткуда и вдруг взявшего избивать первого попавшегося? Окно в комнате Чимина было открытым. Дома никого не было, поэтому он мог спокойно заниматься своими кровавыми делами. Он уже довольно долго этого не делал – целых три недели и два дня. Но ему нужно. Необходимо. Хочется. Сложно признать, но он все же зависим от этого. Это не приятно, но хочется еще. Он провел всего один порез, он не собирался больше. Испытывал свою силу воли. От действа его отвлек крик со двора, в котором он узнал голос матери. Не особо долго думая, Чимин выскочил из квартиры, вызывая лифт. Тот ехал адски медленно и Чимин очень пожалел, что не пошел пешком. Секунды тянулись за секундами, а сердце отчетливо било в груди. Чимин не знал, что там происходит, не знал, сможет ли помочь, но даже и не думал сомневаться или останавливаться. Когда он выбежал из подъезда, пред ним предстала странная картина. Его мать прижимала руки ко рту, по ее щекам текли слезы, она что-то шептала, повторяя как мантру. Перед ней Юнги сидел на ее не-молодом человеке и с ожесточением избивал. Чимин был в ступоре. Он не знал, что делать. Остановить Юнги? Да, это может зайти слишком далеко. Он подошел к Мину сзади, положив руку на плечо и попытался стащить его с отрубившегося мужчины с первого раза. – Юнги, хватит, – негромко, но четко и настойчиво сказал Чимин, пробуждая Юнги от наваждения. Мин скинул руку Пака, оборачиваясь на рыдающую женщину и кидая на нее презрительный взгляд. – Мама, ты в порядке? Что случилось? – обеспокоенно спросил Чимин, подходя к женщине. Юнги хмыкнул, какая же ебаная ирония. Забавно. – Я… мы должны забрать его домой… – выдавила женщина. Пока она присела около бессознательного тела, пытаясь привести его в чувство, Чимин обернулся на Юнги. – Спасибо… – замявшись, сказал Пак, – он тот еще мудак, спасибо, что помог моей матери. Юнги презрительно фыркнул. – Я не помогал. Это мой отец. Чимин удивленно вскинул брови, невольно переводя взгляд на тело пьяницы. Честно признать, первым, что хотел выдать Пак, это «тогда понятно, в кого ты такой мудила», но воздержался. У Юнги с отцом всегда были такие «теплые» отношения. Всю его сознательную жизнь тот нехило прикладывался к соджу, бил их с матерью. Последнюю, конечно, меньше, потому что любил. А Юнги нет. Он его просто «воспитывал», ведь так делают отцы же, да? Мать Мина хотела уйти, но он бы не отпустил. Она покончила с собой, когда ему было двенадцать. Слабачка. Она бросила его, оставив на свою сестру. И всегда, когда отец бил его, он мечтал дать сдачи, но никогда не мог. Наконец, вот этого он ждал всю свою жизнь... – Все равно спасибо… Возникло неловкое молчание, во время которого ни Чимин не вернул свое внимание помощи матери и ее сожителю, ни Юнги не развернулся и не ушел. Он безучастно скользил по Чимину пустым взглядом, пока там что-то не промелькнуло. Несколько секунд Паку понадобилось, чтобы понять, что он смотрит на его руки. Неприкрытые, блять, руки. Ебаная футболка, ебаная жара, которая заставила его ее надеть, пока никого не было дома. Ебаная ситуация, которая заставила его выбежать, сломя голову. Всегда такой расчетливый и внимательный, какой же идиот. Какой же гребаный пиздец. Чимин быстро отмирает, пряча руки за спину, возвращается к матери, скрывая их от света фонарей. Какой же позор. Боже, за что вообще. Надеяться, что Юнги не заметил, – глупо. Он поднимает тело, поддерживая под руками, а мать за ноги. Чимину впервые действительно хочется умереть.

***

Сигаретный дым поднимается, разбиваясь о потолок. Юнги думает. Пиздец как много думает. Он никогда еще столько не думал о чем-то конкретно одном. И то, что он увидел, его почему-то жутко злит. Приводит в ярость. Этот Пак Чимин отбитый долбоеб. Че он вообще творит? Это просто… Просто перевернуло все в его голове. Для него Пак Чимин был обычным парнем, красивым, прилежным, аккуратным, спокойным и немного серьезным, с чертовой милой улыбкой. В какой-то степени, даже идеальным. Такой обычный, но он всегда чувствовал, что что-то не так. Но гребаная туча порезов… Это просто… просто аут. Юнги думает обо всем: зачем? почему? как? что, блять? И много других вопросов, которые не дают покоя, но ответов на которые он найти не может. Почему его это вообще волнует? Не должно. Да, пф, его не волнует это. Неа. Ему все равно, просто пусть перестанет. Поэтому позже Юнги выискивает Чимина по университету, но тот успешно избегает его. Так до конца дня ему не удается его отыскать, но Юнги был бы не Юнги, если бы сдался. Отыскав в толпе уходящих, подкараулил его у выхода из универа и пошел следом. Преследование Чимин заметил сразу и напрягся. Юнги схватил его за капюшон толстовки, потащив в нужную сторону. – Эй, чего ты творишь? – Заткнись и иди за мной, – сквозь зубы цедит Мин. Чимин не спорит, но не понимает. Что ему нужно? Юнги заводит его в какие-то дебри, запихивая в заброшенное здание, и это все начинает жутко напрягать. Но Пак снова же не сопротивляется, ему даже любопытно, что же ему надо. Он останавливается напротив Чимина, вокруг груды мусора и исписанные стены. Чимин смотрит выжидающе, а Юнги – холодно. – Какого хрена? – спрашивает он. – Прости, не мог бы ты конкретизировать?.. – Та хуйня, что у тебя на руках, – Юнги прямой, как скалка. – Это…– Чимин растерянно бегает глазами по заброшке, потом выдыхает тихое: – не важно... Юнги это злит. Огонь в груди жутко припекает. Неважно, блять, значит. – Резаться, значит, нравится? – зло интересуется Мин. – Не твое дело, – Чимин опускает взгляд под ноги. – В глаза мне смотри, блядь, – почти рычит он, подталкивая подбородок Пака вверх. – Повторить вопрос? Чимин не отвечает. Сейчас почему-то так ужасно стыдно за себя, за все, что он делал. Но да, да, блять, нравится, да, он это делает. Он смотрит прямо в глаза Юнги, как тот и просил, натягивая спокойную умеренность на свои глаза, словно линзы. Юнги злит эта спокойность, уверенность. Злит вся ситуация, просто выводит из себя, выворачивает душу наизнанку. Тебя это не касается. Не касается, да… Мин хватает парня за руку, тот не понимает, но ничего не предпринимает. Юнги достает что-то из кармана. – Резаться нравится, – снова повторяет этот простой, как божий день, но в то же время сложный и ломающий мозг, факт. Он откидывает лезвие складного ножа, раскладывая его. Задирает рукав его кофты. Порезы на руке тонкие, Чимин никогда не резал глубоко или криво. Юнги сильнее сжимает руку и, глядя с холодом и непоколебимостью, проводит полоску своим ножом на его запястье. Больно. Почему так чертовски больно? Ничего не меняется во взгляде Чимина, только он слегка дергается вниз, на порез, из которого выступает кровь. Он держится, смотрит уверенно, безмолвно говоря «да, ты прав». Да, нравится. Сейчас нет, но вообще да. Это нужно. Ноги тяжелеют. Чимин так хочет расслабиться, но напрягает каждую мышцу, не позволяет себе рухнуть на колени. Порез жжется, боль пульсирует. Сейчас она такая отвратительная, сильная и жутко неприятная. Юнги жесток, очень жесток. – Нравится? – хрипло кричит он. Чимин молчит. Юнги бесится. – Молчишь? Хочешь еще? Держи! Юнги прикладывает лезвие ножа несколькими сантиметрами ниже. Он исполосует ему всю руку, если понадобится, пока он не поймет то, что он хочет до него донести. Пока он не начнет умолять прекратить. Пока не сдастся и не сломается. Но провести Мин так и не успевает. Чимин негромко, но как всегда четко произносит: – Я люблю тебя. Наконец он избавился от этой дурацкой фразы, прилипшей к языку и никак не хотевшей с него сойти. Ситуация для этого донельзя отвратная. Но Чимин ни за что не пожалеет. – Ненавижу, – выдавливает Юнги и дышит тяжело, шумно. Он просто охуел и не выхуел от признания Чимина. И самое стремное, что он говорит это, пока он режет ему руку. Ты должен ненавидеть меня. Скажи, что ненавидишь меня, блять. Скажи, чтобы я свалил и не подходил к тебе ближе, чем на пушечный выстрел. Ненавидь меня, пожалуйста. Юнги не сдерживается и бьет Чимина по лицу. Он хочет причинить столько боли, чтобы до него наконец дошло, что он должен ненавидеть, а не любить. Что любить таких, как он, нельзя. Чимин отшатывается, уже готовый сдаться и наконец упасть. Пусть эта пытка закончится. Он хочет домой. Отпусти. Не причиняй мне боль. В слух сказать это сил нет, поэтому он молчит. Скула горит, но Чимин не обращает на боль внимание. Он уже довольно-таки привык к боли за эти полтора года. Они ходят по лезвию. Они режутся об него, но продолжают ходить, обливаясь кровью и обрастая новыми ранами, потому что боятся ступить мимо. Ходят с закрытыми глазами и не знают, а действительно ли там ждет пропасть? Чимин не понимает, зачем Юнги пошел за ним. Зачем делает это? А Юнги не отступает, снова хватает руку, собираясь провести вторую полосу. Изуродовать и так испорченную руку. Изуродовать испорченного Чимина. Ему же нечего терять, он и так уже испорчен? Кажется, уродует не руку, а саму душу. Режет не по коже, а по чему-то чувствительному внутри. Чимина пробивает на дрожь. Интересно, когда это прекратится? А прекратится ли? Чимин делает шаг назад, в немой попытке выбраться из этого лабиринта кошмаров. Юнги доволен пробуждающейся реакцией, но наступает, делая шаг на встречу, пока Чимин не оказывается прижатым спиной к грязной и пыльной стене. Юнги давит ножом на кожу, медленно, растягивая страдание. Свое собственное и Чимина тоже. Почему-то сейчас порезы в сотни раз больнее. Может, потому что нож толще лезвия. Может потому, что Мин не так аккуратен. А может из-за самого факта, что режет его Юнги. Перед глазами плывет – Чимин знает это чувство, знает, о чем оно говорит. Плаксивым Пак никогда не был, но все мы люди. Все происходящее слишком тяжело и безумно. Чимин не любил плакать, при ком-то – просто ненавидел. Предательские горячие слезы срывались с нижних ресниц, стекая и превращаясь в стекло, царапая щеки и оставляя на них после себя кровавые порезы. – Остановись, – сдался Чимин. Это слишком. Все слишком. С него хватит. Просто стоп. – Хватит. Прекрати, Юнги. Мне больно. – Судя по твоим рукам, тебе нравятся порезы? Тебе нравится боль? – Перестань. Нет, мне не нравится. Просто перестань. Чимин бессильно закрыл глаза, опираясь на стену за собой и стараясь дышать ровно, без позорных всхлипов. – Чимин, – все так же холодно с вкраплениями строгой ярости зовет Юнги. Мин выбрасывает испачканный в крови Чимина нож на пол, хватая Пака за шиворот и болезненно прижимая к бетону. – Чимин, блять! Если ты еще хоть раз попытаешься провести даже малейший порез на этих руках, я укорочу твои и так не длинные пальцы еще сильнее, чтобы лезвие в руках держать не мог, ты меня понял? Никогда, слышишь? Не смей. Идиота кусок. Чимин открывает рот, чтобы что-то возразить, но Юнги не позволяет. Затыкает поцелуем, терзает очень нужные ему губы, хочет укусить и почувствовать вкус крови, но боль причинять не хочется, ее и так уже слишком много. Чимин отвечает, подаваясь немного вперед, отчего пустота внутри медленно заполняется, как пустой графин – водой. А в голове медленно пустеет, раздражение, злость и желание кромсать все, что ни попадя – пропадает. – Я тоже люблю тебя, – все же признает Юнги. Не для Чимина, для себя. Они спрыгнули с лезвия и оказались свободны. Они сняли повязку с глаз и увидели первые лучи рассвета вдалеке. Нужно поторопиться, ведь Чимин все-таки кровь теряет, которая самостоятельно останавливаться отказывается. Юнги не извиняется за то, что сделал. Он ничуть не жалеет. Этим радикальным методам его научил отец, зато так он скорее отвадит Чимина от всей этой хуйни. Мина просто с ума сводит мысль о том, что он добровольно резал себе руки. Возможно даже из-за него?.. Одно Юнги знает точно. Его пальцы перестанут путаться в клавишах, а тексты сами будут расцветать на бумаге. Ведь у него теперь есть такая охуенная муза.