О ресницах и ревности

— Какого хуя? — спрашивает Юра. Припечатывает Пашу своим телом к стене за закрытыми дверями купе — не вырваться, не убежать. А Паша и не пытается. Ржёт пьяно, смотрит в упор. Вмазать бы по этой роже — хочется, очень хочется. Но жаль красоту портить. Так некстати. — Ресницы. Паша ухмыляется и облизывает губы. Совершенно по-блядски. Бешенство внутри Юры накатывает волнами, шумно обрушивается на здравые мысли и сметает их без следа. — Чего, блядь? — Рес-ни-цы, — медленно, по слогам повторяет Паша. Как для недоразвитого — или как для бухого в сопли. Они оба бухие. Только Юра сходит с ума, а Паша спокоен, словно три тысячи тибетских монахов. Три тысячи тибетских монахов, познавших весь дзен и разврат мира одновременно. — У Мустаева просто охуенные ресницы. Ты, бля, видел вообще?.. О да, Юра всё видел. Видел и слышал. Слышал — как Паша произносит заплетающимся языком, глядя на Мустаева: "Мы с тобой постоянно целуемся". Видел — как их чёртов директор наклоняется к Паше и целует его. В очередной раз. Оказывается, нужна всего секунда для того, чтобы напрочь слететь с катушек. Немногим больше — секунда плюс титаническое усилие воли — чтобы сдержаться и не съездить кулаком по довольной кошачьей улыбке Мустаева. — Пидоры ёбаные. Юра выплёвывает оскорбление прямо в лицо Паше — куда-то в район правой щеки — и разворачивается на каблуках. Хлопок двери гасит по-детски глупое: "Сам такой", — летящее вслед. В купе остатки бухла, Кикир с Димой и вопросительный взгляд Мустаева с противоположной полки. Ресницы у него и правда охуенные — длинные, густые и тёмные-тёмные. Однако едва ли темнее ревности, что клокочет в душе Юры и разъедает её до дыр своим ядом. Сука.

* * *

На столе в их номере — привычный бардак из содержимого косметички Анны Серговны. Пудреница, коробочка теней, тюбики с кремами непонятного назначения. Рядом с миниатюрным зеркалом на подставке приютилась тушь... Тушь. Яркий флакон призывно сверкает неоновой желтизной. Словно шепчет Юре прямо на ухо: "Возьми меня. Попробуй. Что ты теряешь?" Какой-то дебильный сюрреализм. Как в "Алисе в Стране чудес". Вот только все волшебные снадобья — с обязательным добавлением спирта — кончились, девчонки уже на полпути к магазину за новой порцией. Вместо пузырька с надписью "выпей меня" — тушь. Чёрная, как пигмент татуировок, что змеится у Паши под кожей. Как ревность. Как долбаные ресницы Мустаева. Накладывать грим перед спектаклем — это нормально. Условности профессии, никуда не деться. Издеваться над собственными глазами из-за пары бессвязных пьяных фраз — это даже не пидорство. Это высшая степень идиотизма. Именно этим Юра и занимается. — Ты что творишь? Дверь открывается неожиданно. Юра дёргает рукой, и от уголка глаза по виску пробегает неровная грязная дорожка. — Мать твою, Юр, ты совсем ебанулся? "Да, совсем ебанулся. Да, потому что влюблён в тебя, придурок". — Только не вздумай ржать. Отшутиться, посмеяться над самим собой — не в этот раз. Флакончик туши в руках не добавляет серьёзности, но всё же нет. Нет. Не сейчас. И Паша не смеётся — понимает. Понимает куда больше, чем Юра мог бы предположить. — Дурак ты. Ой, дурак. Мягкая ладонь ложится под подбородок и слегка тянет вверх, заставляя подняться на ноги. Лицом к лицу, на расстоянии немногим больше сантиметра. — У Мустаева, конечно, охуенные ресницы, — произносит Паша, щекоча своими губами губы Юры. Большим пальцем гладит испачканный висок, размазывая тушь ещё больше. Но Юре плевать. Плевать на всё, пока он может дышать и захлёбываться этой близостью. — А ты охуенный полностью. С головы до ног. Хоть и пидор. — Сам такой, — пластмассовый флакон ударяется о столешницу. Юра зарывается пальцами в Пашины волосы, трётся кончиком носа о щёку и затем целует. Господи, как же хорошо. — Ага, — соглашается тот с улыбкой. Той самой, которая заставляет Юру любить и ревновать. Сходить с ума, творить дичь и снова любить до безумия. От пьянки к пьянке. Изо дня в день. Бесконечно.