О пауках и монстрах

      Грохот выстрела горячей рукой сцапал Уэйда за загривок, выволок, прорвав пелену белого шума в голове. В груди у него горели семь пулевых, семь завязших в мясе кусков металла, семь обожженных дырок в костюме. Они жгли изнутри, противясь регенерации, маленькие и омерзительные сгустки боли.       Восьмая дыра была во лбу у девицы, лежащей на мокром асфальте, неестественно изогнув руку.       "Восемь — несчастливое число", — подумал Уэйд.       Девица выскочила из ниоткуда, шалая, словно олень, оказавшийся в свете фар. Вроде чья-то еще фигура мелькнула тогда в свете фонаря. Вроде бы.       Уэйд моргнул, шагнул вперед, сжимая рукоять пистолета, равнодушно переступил через тоненькую женскую кисть. Где-то впереди проехала машина, шурша колесами по лужам; мазнули фары, раздробившись на сырые огни. Ветер принес чужие голоса. Они приближались — звонкие, хохочущие, мужские и женские.        Уэйд повел головой и вдруг различил за ободранным помятым контейнером человеческую фигурку, маленькую и щуплую. Ребенок?       Голоса становились громче и громче, женщина так пронзительно хохотала, и Уилсон, не переставая смотреть на ребенка, сжал пистолет. Их трое. Они выйдут из-за поворота секунд через двадцать, не больше, а у него как раз остались патроны.       Одиннадцать — счастливое число или нет?       — Господи, Питер, и ты ему веришь? — не унималась девица в нескольких метрах в темноте. — Питер!       Уилсон вздрогнул, отшатнулся. Под ботинок ему попала какая-то мелочь из открытой сумочки, хрустнула, звякнула. Он дернулся и рванул прочь, путая утонувшие в ночи переулки, оставляя за собой дорожку из отторгнутых телом смятых пуль, как из хлебных крошек Гензеля и Гретель. В сырую асфальтовую темноту падали тяжёлые капли крови и тут же уходили под битум.       Чувак, у нас серьёзные проблемы.       — Да что ты говоришь, — огрызнулся Уэйд. У него всё никак не затягивалась дыра в лёгком, и с каждым вторым выдохом он выхаркивал полный рот крови. Не надо было быть гением, чтобы догадаться, что у них ебаные проблемы.       Мы не можем идти домой.       Нельзя.       Там…       — Либо вы затыкаетесь, либо я нам башку сношу прямо сейчас, — предупредил Уэйд.       Кажется, подействовало.       Дверь он распахнул последними силами, хоть она и сделана-то была из картона и говна.       — Милая, — прогорланил Уилсон, отчего рот снова наполнился кровью. — Я дома!       Заткнись!       Разбудишь!       — Питера, — вдруг вспомнил Уэйд, устало сползая по стене.       Паучишка собирался прийти сегодня вечером. Дружелюбный Питти хотел устроить вечеринку в пижамках, драку подушками, просмотр говеного кино: о чем там еще мечтают сладкие семнадцатилетние мальчики, когда приходят на ночь в логово к маньяку? Точно не о том, что тот припрется с раскуроченной в решето грудью.       Пистолет, который Уэйд зачем-то всю дорогу протащил в сжатом кулаке, тяжело грохнул об пол. Уилсон наклонился и блеванул густой резко пахнущей кровью, и она мерзкой слизью обволокла язык и небо.       Дыра, гордо именовавшаяся домом, отозвалась тишиной, но кроссовки, оставленные Питером в углу нос к носу, призрачно намекали о его присутствии.       Уэйд тупо уставился на эти блядские кроссовки — чистенькие, аккуратные, с белыми шнурками и подошвами. Все смотрел и смотрел, пока наконец не собрал достаточно сил, чтобы подняться на ноги, обтерев плечом стену и не заметив даже, что под ним приличненько так натекло.       В гостиной Питера не было. Диван, на котором Паучок бывало любил дремать, упираясь босыми ступнями в подлокотник, пустовал. Плазма взирала черным пустым отражением, а джойстики валялись перевернутыми дохлыми жуками.       Чел, что за ебучие ассоциации?       Прям Эдгар По сраный.       Уэйд прошел мимо и остановился на пороге спальной, где отродясь не было двери, как нечисть, что не может войти внутрь без приглашения.       Выглядишь ты тоже как нечисть.       Питер растянулся поперек кровати, в домашней футболке и штанах, взъерошенный и босой. За год он вытянулся дюйма на три, не меньше, и Уэйд чувствовал себя обманутым жизнью — эта сладкая крошка что, умеет взрослеть?       Он до сих пор не верил, что такая картина — не коматозные галлюцинации, что Питер Паркер — детка с самой светлой улыбкой в Нью-Йорке спит в его кровати, обнимает его подушку и пускает слюнки на его простыни. Честно, если уж не коматозные галлюцинации, то хотя бы героиновый приход.       Темноту в комнате слегка рассеивал свет уличного фонаря, поэтому Уэйду были прекрасно видны и мягонькие пушистые разметавшиеся волосы, и размеренное и спокойное движение его грудной клетки. К боли от ран добавилась ещё одна, где-то в грудине, совсем не связанная с пулями.       Уэйд вдруг представил, как сейчас он грязный, измазанный в чужой и своей крови, ещё пропахший порохом и убийством, ляжет рядом и обнимет этого мальчика, который так самозабвенно сражается с преступностью в этом бездарном городе. Все равно, что плюнуть в лицо матери. Все равно, что плеснуть кислотой в Джоконду.       Чувак, мы не можем уйти.       Нам некуда.       А если к Логану?       Можем не дойти.       — Мы бессмертные.       Потревоженный его голосом Питер зашевелился в кровати, но не проснулся. «Мы не можем не дойти», - закончил Уэйд мысленно.       Хотя бы такси вызови.       Тряпка.