wind (ows)

— Скоро зима закончится, — шепчет Сычен и смотрит в окно, залепленное снегом. На улице ни намёка на весну и ноющий, пробирающий до костей ветер, выевший сердце всем, кто под него хоть раз попадал. Впервые это случилось, кажется, в разгар войны, что привело к скорейшему её завершению. Малейшее дуновение становилось всё сильнее, превратившись со временем в жутчайший бесконечный шторм. Самая холодная и промозглая осень, в которую природа, гордо вскинув подбородок, показала человечеству средний палец. — Уже март, — Юкхэй невесело усмехается, опираясь подбородком на ладонь. Куча одеял и работающий кое-как обогреватель вроде спасают, а вроде показывают насколько же они жалкие и беспомощные. Скрываются как крысы под половицами, боясь и пикнуть, стоит только кошачьей лапе наступить на щель в дереве. Достаточно лишь выйти — сдует к чертям собачьим и прибьёт к стене. За почти полгода, правда, уже начали строить подземные переходы и всё такое, но ходить в ближайший продуктовый всё ещё приходится на своих двоих. — Хочу мороженое, — Сычен всё так же вздыхает, кутаясь плотнее в мягкие пледы, сворачивается на кровати в клубочек и поудобнее берёт в руки книгу. «Вино из одуванчиков». Юкхэю буквально хочется смеяться, но он только выдавливает еле заметную улыбку и кашляет, по привычке подставляя кулак ко рту. Страшнее не замёрзнуть, страшнее задохнуться. На улицу выходить страшно, но Юкхэй одевается так тепло, как только может, вдыхая напоследок запах дома и закрывая заслонку на шлеме, который когда-то действительно был крутым, байкерским. Открыть дверь на улицу получается действительно тяжело, но ещё тяжелее — удержаться на ногах. В затишье между домами буквально сносит из-под ног опору, а выходить на шоссе попросту опасно для жизни. (Невольно вспоминается, как улыбчивого мальчишку с третьего этажа вот так вот просто унесло и мотало по улицам, пока «отловщики» его не поймали, правда, уже мёртвого.) В продуктовом тишину уже привычно нарушает радиоприёмник, шумящий время от времени. — У вас осталось мороженое? — хриплым голосом он пугает, кажется, продавца — пожилого мужчину, с почти полностью седой головой и круглой спиной. — Есть. Его сейчас редко берут, лето ещё не скоро наступит, — Юкхэй следует в сторону чужого кивка головой и разглядывает яркие пачки. Сычен любит обычное, самый-самый простой пломбир. На прилавке ведро мороженого и несколько тысяч вон, глухая просьба «Винстон ещё, с двумя кнопками который, и одну курицу, пожалуйста, побольше». А дальше, как и ранее: рюкзак, пришитый к костюму для выхода, оглушающий вой и долгожданный скрип подъездной двери, еле поддавшейся, будучи занесённой снегом. Сычен ждёт у двери, сидит на холодном полу в коридоре, босой, вскакивает, когда Юкхэй пытается снять шлем и проваливает попытку. Волосы потные, ко лбу липнут, в горле щекочет маленькими ворсинками и невыносимо сильно хочется кашлять. Сычен улыбается, замечая любимую сладость, но обнимать не спешит, дожидаясь, пока костюм будет полностью снят, и Юкхэй снова станет домашним, мягким и растрёпанным, а не закованным в непонятное «что-то», позволяющее выжить. Хочется просто убежать. Взлететь высоко, туда, где нет раздражающего потока, изничтожающего буквально всё, вдохнуть полной грудью свежее, чистое, улыбнуться наконец искренне на вопрос всё ли в порядке, потому что врать уже нет сил. Юкхэй прижимает Сычена к себе и утыкается ему в макушку носом, сдерживая порывы кашля.

;

Это их первое лето. Первое, и, Юкхэй думает, последнее. Прогноз вещает — пятьдесят два градуса в импровизированной тени от домов, песчаные бури, безоблачное нечто. Продукты как будто специально заканчиваются и приходится снова надеть злосчастный костюм, кивнуть Сычену и выйти куда-то за пределы квартиры, снова приспосабливаясь под климат. И вот что понимает Юкхэй — дома надо заклеить окна, каждый ничтожный стеклянный кусочек, лишь бы яростно палящее солнце не дало о себе знать, с каждым днём ударяя всё больше и ярче. Им всё равно повезло больше, потому что сильные ветра в их окна дуют редко, а если и дуют, то еле попадают во двор с такой мощью, чтобы пробить толстое стекло. Редко пронесётся на фоне оторванный кусок рекламной вывески, Сычен снова посмотрит с тоской на него и прикоснётся кончиками пальцев — тонкими мраморными фигурками — к ледяному стеклу. Под массивный шлем залетает мельчайшая пыль, раздражая рецепторы, Юкхэй тихо матерится под нос, и понимает, что придётся идти и за лекарствами, а это, на секундочку, пол километра под испепеляющим солнцем и жутким песчаным вихрем. Из лёгких вырывается первый хриплый звук, больше похожий не на вздох, а на последнее слово умирающей от охотничьей пули лисицы. С десяток пачек таблеток от аллергии, снотворное, обезболивающее и ещё целый запас прочей нужной для выживания дряни; приплюсовывает к этому ещё пару бутылок соджу, мясо, маринованную кукурузу (потому что громкий писк Сычена из-под одеяла слышать уже было невозможно) и обычные овсяные колечки на завтрак. Потому что соскучился сам. — Извините, странный вопрос, но, у вас не продаются противогазы? — Юкхэй выглядит устрашающе, но по-детски поджатые губы выдают с головой. Старик хмурится и уходит куда-то вглубь магазина, в кладовой что-то падает, звенит, Юкхэй выкрикивает, всё ли в порядке, получая хриплое «да, малой». — Только респираторы, больше ничего. Но, если у тебя проблемы с лёгкими, то от пыли должно защитить, — он пододвигает товар и на вопрос, сколько стоит, лишь отмахивается. Говорит, мол, его личные, считай, что подарок. Тихое «спасибо» тонет в тишине, товары кладутся в рюкзак и шлем на голове — привычное дело. Меняется только небольшая маска на лице, через которую дыхание звучит тихим шипением. Вдох тяжёлый, горький, бурлящее нечто в лёгких даёт о себе знать и глухой болезненный кашель заставляет Юкхэя почти осесть на пол, в попытке прочистить горло. «Главное, чтобы не с кровью.»

;

— Всё в порядке? Сычен заботливо гладит по спине, убирает с юкхэевского лба мокрые волосы и подносит к его губам стакан с холодной водой. Всё зря. Зря он старался скрыть кашель и почти плевать в ладонь, зря глотал таблетки и скрывал плохое состояние, валя на обычную простуду. Зря. Зря. Зря. Потому что попадается вот так вот просто во сне, давится кровью и пугает Сычена, а когда тот понимает, что это явно не обычная простуда, то дрожащими руками набирает на телефоне скорую. — Да, всё хорошо, не волнуйся. — Они скоро приедут, потерпи ещё немного, — холодная ладонь касается щеки и чужой жалостливый взгляд скользит по выступившим на лице капелькам пота, дрожащим рукам, раскрывающимся широко губам — немой крик и еле получающийся вздох. Стекло в рамах опасно подрагивает. Пыль летает в воздухе, словно ядовитые крупицы. Сычен боится, что одна из них убьёт Юкхэя, и его яркая улыбка, мягкие объятия, нежный-нежный взгляд — всё исчезнет. Юкхэй — уют и любовь, даже такая, о какой не скажут вслух. Не болезнь, не смерть. А уют. — Сюйси? — Я же просил не называть меня так, — Юкхэй вымученно улыбается, старается посмеяться, но боится, что кровь снова хлынет. — Что? — Всё будет хорошо, правда. Всё будет хорошо. Как мантра. Всё. Будет. Хорошо.

;

Врачи говорят — чудо. Медбрат постоянно крутится вокруг него и с тревогой смотрит на еле работающий кондиционер и очиститель воздуха на тумбочке. — У вас всё плохо, — тихо щебечет он, кормя Юкхэя с ложечки пресным супом, — но шанс есть. Вашему другу очень повезло, что вам стало плохо дома, а не во время вылазки и он смог вызвать скорую. Держитесь ещё, мы сделаем всё, что в наших силах. — Спасибо, — немой вопрос. — Ченле. Чжон Ченле. — Спасибо, Чжон Ченле, — Юкхэй передразнивает и улыбается снова, проглатывая ещё супа, обжигающего саднящее горло. — Скажите, когда я смогу поехать домой? — Не раньше осени, — он вздыхает и наполняет ложку бульоном, — я понимаю, что вы волнуетесь за друга, но так будет лучше для вас. — Он не сможет один. Он не выходил на улицу с тех пор как поднялся ветер, понимаете? — Тише, тише, — Ченле осторожно давит ладошкой на чужую грудь, опуская обратно на койку. — Мы ему поможем, но только оставайтесь на месте. За окном — пыльное лето. Яркое, уничтожающее всё, что есть на земле. Не жалеющее ни людей, ни животных, ни растения. Природа беспощадна ко всем, она злится, прогоняет и ненавидит людей за всё, что они с ней сделали. За ядерные бомбы, за войны, смерти и заводы. Природа яростно ненавидит за всю боль, принесённую ей, а за плохое нужно платить. За окном — (где-то там) Сычен надевает на себя шлем и закрывает заслонку, делает первые несмелые шаги и держится крепко за стену дома. Шаг влево — трасса, с которой можно слететь прямиком в лапы смерти. Вправо — тоже самое. Песок залетает в небольшие щели, но юкхэевский респиратор помогает дышать. Вдох. И можно двигаться дальше. За окном — те самые заветные буквы в диагнозе, и Сычен надеется, что это всего лишь страшный сон и жить Юкхэй будет долго-долго. И будет сопеть под боком, ходить наливать горячий чай, улыбаться так ярко и тепло, нежно гладить по голове. Просто быть рядом. За окном — всё тот же ветер, стирающий чужое счастье.