История будущего Глори О'Брайан

После того, как я нашла фотографии, предстоящая звездная вечеринка предстала предо мной в совсем ином свете. Как я теперь буду смотреть в глаза Жасмин Блю Хеффнер? Я хотела прочесть всю тетрадь прямо сейчас – не ходить к Элли и сидеть в чулане до упора, – но потом я снова взглянула на портрет Жасмин Блю и закрыла тетрадь. Если Дарла спрашивала себя, зачем люди делают снимки, то что это за ответ такой? Или из-за таких снимков Дарла и начала спрашивать? Я сказала стенам чулана: «Я делаю снимки, потому что не всегда могу сказать словами то, что хочу сказать». Ответа не поступило, но мне почудилось чье-то присутствие – как будто рядом со мной кто-то дышал. Звучит глупо, но я испугалась. Вдруг там был Билл? Или сама Дарла? Я уловила какое-то движение – двигалось что-то прозрачное. Я спрятала «Зачем люди делают снимки» обратно в тайник и заперла за собой чулан. Я взбежала через ступеньку по лестнице и немедленно заперла дверь в подвал. – Папа? – Он обернулся. Послание от папы: «Наш предок-каменщик из девятнадцатого века стоит на крыше высокого городского дома, улыбается и любуется видом». – Можно кое о чем спросить тебя? – Видимо, мой голос звучал серьезно, потому что папа поставил ноутбук на кофейный столик и сел попрямее: – Конечно, что случилось? – Меня интересует Жасмин Блю. И почему ты с ней не разговариваешь. – Повисло длинное неловкое молчание. Ладно, как скажешь. – Вы ведь знали друг друга раньше? – уточнила я. – Вообще, мы переехали сюда одновременно. Все четверо. – Я молчала. Папа добавил: – Мы с твоей мамой, Жасмин и Эд. – И? – У нас были грандиозные планы. – Например? – Папа вздохнул и покачал головой: – Мы хотели основать движение нонконсьюмеристов. Нигде не работать, ни к кому не привязываться, ничего не иметь, – объяснил папа. – Мы были глупыми детьми. Я промолчала, хотя мне не казалось, что это глупо и по-детски… впрочем, может быть, глупый ребенок здесь я, потому что я только что спаслась бегством из своего собственного подвала и понятия не имею, что делать со своим будущим. – В восьмидесятые и девяностые, – продолжил папа, – вокруг было слишком много… вещей. И материализма. Все хотели купить новую блестящую машину. Чтобы деньги на деревьях росли. Чтобы хватало на костюмы с галстуками. Все были такими жадными, понимаешь? – Я кивнула, хотя не поняла, чем сейчас было лучше. Все выпускники хотели того же самого. Успеха. С денежными знаками: ¥$П€ХА. – И что было потом? – спросила я. – Жасмин начала собирать свое стадо. – Как это было? – Она пригласила сюда жить других людей. Кивавших на каждое ее слово, – ответил папа. – То есть всей этой толпы раньше здесь не было? – Не-а. – И что, они бросили вас ради новых друзей и все такое? – Не совсем. – Так в чем проблема? Это их дом и они могут пускать туда пожить кого захотят, так? – Столько времени прошло… – протянул папа. – Только не говори, что забыл, в чем дело. Не поверю. – Не забыл. Просто все… сложно. – Ну не знаю. Я понимаю, как тяжело, когда твой лучший друг находит новых друзей. Это довольно больно. – Ага. Но у нас вышло не совсем так. – А как еще? На ферму Жасмин приехали новые друзья, и они основали коммуну без вас, хотя и прямо через дорогу. Примерно так? Папа указал в сторону коммуны: – Этот участок… все это… не принадлежит Жасмин. – Ого, – ответила я, – а чей тогда участок? – Жасмин его отдали… отдала твоя мать. – Отдала, значит. – Взяла и отдала? – Ну, скорее дала попользоваться. – То есть даже не продавала? Она просто… Просто сказала «Живи здесь, если хочешь»? – Ага. – Вау, – удивилась я. – Значит… Жасмин перестала с вами общаться, когда вы отдали ей дом с участком? – Типа того. – Но они с мамой когда-то дружили, так? – Были лучшими подругами. – А потом просто перестали дружить? Папа снова вздохнул: – Черт, Кексик, это дико длинная история. – Я очень хочу услышать ее целиком. – Это… не для твоих ушей. Я знаю, что ты уже взрослая, но ты все равно моя дочка, – вздохнул папа. – Это не то, что надо рассказывать своим детям. – Может быть, я уже знаю больше, чем ты думаешь. Расскажи уж мне все остальное, а то однажды ты умрешь, а я так и не узнаю правды. Будет фигово. – Папа только уставился на меня. – Так что сделала Жасмин? – Она… ну, она… Она не… она не смогла… ну… – Серьезно? Не можешь взять и сказать? Папа выдохнул: – Жасмин пыталась отбить меня у твоей матери, – произнес он. – Очень сильно пыталась. – Он поморщился, как будто проглотил тухлую устрицу. – Я неправильно повел себя, – продолжил он, прежде чем я успела о чем-то спросить. – Дарла имела полное право разозлиться. – Она поэтому?.. – Нет. – Это было как-то связано? – Никак? – Значит, они с Жасмин крупно поссорились? – Мне было немного стыдно выспрашивать, но, с другой стороны, я только что нашла в секретной тетради Дарлы снимки обнаженной Жасмин Блю Хеффнер и мне было интересно, откуда они там взялись. Папа молчал и всячески давал понять, что разговор окончен. Мне не хотелось злить папу перед уходом и не хотелось его расстраивать. Но эти снимки почему-то разозлили меня. Папа поставил ноутбук на колени и начал печатать, как будто меня здесь не было. Я разозлилась еще сильнее. Глори О’Брайан версии до выпускного могла бы поставить в микроволновку пирожок с вишней и успокоиться, но Глори О’Брайан с летучей мышью хотела знать правду. Я встала и уперла руки в бедра: – Это мама ее фотографировала? В девяностые так было принято, да? Ты говорил, что девяностые были странными, потому что люди позировали голыми? – С минуту мой вопрос витал по комнате, не попадая папе в уши, а потом он закрыл лицо ладонями. Я подумала, что он плачет, но тут он взглянул на меня. – Так, ладно, – сказал он. – Присядь. Я присела. Папа закрыл ноутбук, скрестил ноги, поморщился от боли в колени и поставил ноги нормально. – Жасмин дала мне эти фотографии. Я, как идиот, решил не говорить твоей маме, потому что Жасмин была ее лучшей подругой, понимаешь? Хотя лучшие друзья не должны так делать, правда же? А однажды твоя мама нашла снимки. Я прищурилась: – Ты держал их у себя? – Я же сказал, что был полным идиотом, – понурился папа. – Нет, я не разглядывал их. Я спрятал их в уголке студии под сотней других рисунков. Мы, художники… собираем всякие картинки, которые могут пригодиться в работе. Однажды твоя мама копалась в моей куче рисунков и… и наткнулась. Тогда все и полетело к чертям. – Сейчас у папы был больной вид. – В смысле, ее жизнь или твоя? – И то, и другое, – ответил папа. – Жасмин пообещала тихо сидеть в коммуне и никогда больше не ходить сюда, если Дарла позволит ей дальше там жить. Она очень долго просила прощения за выходку со снимками, но твоя мать не принимала извинений. От меня тоже. – Так вот из-за чего она?.. – Нет. Нет, конечно. – Казалось, он повторял это уже три миллиона раз. – Мы ведь ни разу об этом не говорили, понимаешь? – спросила я. Папа рассеянно кивнул. – Мне всегда было интересно, почему… – Я вовремя остановилась. – Ну, почему мы не уехали или там не выгнали ее? Существовало же решение получше? – Мы не знали, чем все кончится, – ответил папа. – И никто не знал. – Я не про это! – Это (сущ.) – менее неприятный синоним слова «суицид». – В смысле, до этого. Почему ты не мог просто выгнать Жасмин и доказать маме, что снимки были просто… ошибкой? – Там все было сложнее. – Да? – Такие вещи так просто не переиграть, – ответил он. – А после смерти Дарлы я бы с радостью выгнал Жасмин, но не смог, потому что вы с Элли дружили с младенчества и я не мог отнять у тебя единственную подругу, когда ты только потеряла маму? – Жесть, – сказала я, потому что он сказал «единственную подругу». Потому что от его слов две неприятных тайны слились в одну – ужасную. – Ага. – Тяжело, наверно, столько лет с ней не разговаривать. – Не разговаривать с Жасмин легко. Она предпочитает делать вид, что я умер вместе с Дарлой, – ответил папа. – И где ты раскопала эти драные снимки? Надо их выбросить. Ни к чему тебе думать о таком дерьме. – Пап, следи за языком. – Я серьезно. – Хорошо, что ты сказал мне, – я взглянула на папу, и он улыбнулся мне грустной улыбкой. Послание от папы: «Один из его предков однажды убил огромного оленя, прыгнув ему на спину и проткнув его тонкой веткой дерева». Все еще ничего про мое будущее. Ничего про внуков и их роль во Второй Гражданской. Только Megaloceros giganteus. Только кадр, где кто-то сдирает мясо с кости его огромной ноги. Казалось, мой поезд все еще ехал по путям. Казалось, у него даже тормоза работали. Казалось, я могла вовремя остановить его. Но я уже начинала понимать, что «Зачем люди делают снимки» – это точка невозврата. Я никогда не умела управлять своим мозгом. И не знаю, кто же управлял им все это время. Каждый день это был кто-то новый. Когда Маркус Гленн попросил потрогать его палатку, это был он. Иногда это была Элли – в детстве, когда она все время меняла правила игры, и сейчас, когда она заставила меня выпить прах мумифицированной летучей мыши. Папа всегда контролировать мои мысли – потому что отказывался их контролировать. И теперь я шла среди брошенных машин и машин с пассажирами. Я искала двигатель своего мозга. Я хотела узнать, кто сидит за рулем. Но в глубине души я уже знала, кто.