Сигнальные огни

      Когда Тецу делает предложение, их с Сацуки жизнь меняется, кардинально и бесповоротно. Но ломается что-то, почему-то, именно внутри Аомине.       Дайки смотрит на Сацуки. Она выглядит как полный бардак: волосы спутались на концах, глаза заплаканные. Её пробивает какой-то нервный, надломный смех, и это настолько не похоже ни на какие сцены из фильмов, что Дайки замирает.       — Дай-чан, красивое правда? — щебечет Сацуки.       Она протягивает ладонь, на безымянном сверкает главное событие её жизни. Аомине рефлекторно сжимает пальцы, подхватывая. Её ручка — такая маленькая, кожа — влажная, а крошечное пятнышко в ободе — самое обычное и подмигивает каждый раз, как Аомине склоняет руку в сторону.       — Интересно, кто из вас будет свидетелем? Вообще, Дай-чан, ты должен быть подружкой невесты, жаль, не будешь. Тебе бы наверняка пошел синий шифон, подчеркнуть глаза, и всё такое.       Сацуки скачет с мысли на мысль, смеётся своим же шуткам, и вообще — счастлива так, что слепит.       Аомине отворачивается.       Дайки впервые замечает, что Кагами и Тецу обосновались у окна, в каком-то неправдоподобно мягком свете. Кагами улыбается во все лицо, похлопывает по плечу так, что Куроко проседает. Из него друг — гораздо лучше, чем из Дайки. Дайки никак не может понять, почему.       Кагами утром ест тосты, Аомине — пьет кофе. Они делят кухню, ванную и гостиную, но комната — у каждого своя. Выходит, это гораздо дешевле и удобней, чем снимать конуру поодиночке.       У Сацуки и Тецу — уютная квартирка, двумя этажами выше. В их доме кухня — меньше, душ вместо ванны и всего одна спальня. Но это «дом», что чувствуется ещё на пороге. Они делят его совсем не так, как Кагами и Аомине.       Сацуки иногда прибегает утром, мягким болтающим без умолку вихрем, готовит им завтрак. Тецу приходит позже, после душа, всё ещё заспанный, потому что утро даётся ему тяжелее. Они готовят тосты, омлеты, кофе и чай, зелёный, улун — потому что Сацуки и Тецу пытаются слезть с кофеина. Завтракают вместе. Аомине бросает на Тецу сочувственный взгляд, глотая эспрессо, залитый сливками. Сацуки трещит бодрой трелью. Кагами мажет масло на хлеб.       Аомине думает: они вчетвером, за их паршивым, крошечным столиком — часть неизменного. Он пытается выглядеть недовольным, но, кажется, получается плохо, потому что утром он практически беззащитен.       Взгляд Кагами притягивает, как магнит — нужным полюсом. Дайки пытается разгадать, что это значит, но не выходит. Кагами — непрошибаемый болван, а ещё иногда — абсолютно нечитаем.       Аомине затылком чувствует напряжение. Через полминуты понимает, что Сацуки уже долго молчит.       — Дай-чан, — тянет она, — так что скажешь?       — А?       Момои вздыхает. Тихо, но Дайки, конечно, слышит — все эти вздохи научился слышать ещё в средней школе. Отпивая чай, Сацуки бросает взгляд на Тайгу, — поверх кружки, как будто так незаметно. Аомине видит, и ещё он видит, как Кагами отворачивается. Он строит вид, что всё как обычно. Получается так топорно, что Дайки хмурится. Тецу спасает положение, заговаривая первым.       Перед выходом Сацуки отвешивает Дайки шлепок по затылку. Аомине считает — абсолютно незаслуженно. Момои качает головой. Она явно хочет отчитать, но бросает взгляд на часы и убегает на работу.       У них обоих — и Сацуки, и Тецу, — обострённое чувство ответственности. Дайки иногда кажется, что им уже пора заводить детей. Когда он заглядывает к ним перекусить, пока Тайга вкалывает на смене, убеждается, что это так.       Они так неделимо друг в друга вписываются. Дайки поражается, насколько это естественно. И если Куроко ещё не свихнулся в своём саду на ежедневных сменах, то папаша и из него точно получится что надо.       Аомине хотелось бы сказать, что ему надоело. Они с Тайгой для них — домашние зверьки: корми и меняй воду в миске.       Но.       Сацуки греет воду в чайнике. Куроко — подает ей кружки. В этом ужасно простом действе скользит что-то такое, что Аомине отворачивается.       Матрица сбивается, и перед глазами Кагами замещает собой другие образы. Вид его широкой спины, когда сидишь за столом. Он тоже топчется у плиты, но чуть более угловато.       Когда Момои оборачивается, уши у Дайки по-мальчишечьи горят.       Утром Аомине пьёт кофе — крепче обычного. Он забывает налить молоко и пихает чашку под автомат пустой. Всё потому, что кофе он делает в участке, и рядом нет Кагами, который молча пихнет ему тетрапак, доставая из холодильника сыр. У Кагами — дурацкие привычки, американская манера завтракать и, честное слово — Дайки не представляет своё утро другим.       Аомине отпивает и кривится. Ждёт, пока горький вкус растает. Отпивает ещё.       Когда Аомине возвращается, за окном — чёрное, на кухне — пятно света, а за столом — Кагами, перекапывает аптечку. Увидев Дайки, Тайга замирает.       — Хэй. Как… работа?       Аомине пожимает плечами. Расстёгивая рубашку, он сужает глаза. Всматривается внимательней. Тайга нервничает и вообще, какой-то не такой. Аомине окидывает его взглядом.       — Что не так?       — Ничего.       Аомине сжимает губы. Кагами вздыхает. Закатывает рукав выше локтя, а там пятно красное. Такое здоровое, что вместило бы Америку.       Кагами фыркает.       — Да ладно, не такое.       — Дай сюда.       Аомине подтаскивает стул и садится рядом, чтобы забрать аптечку из рук. Выуживает мазь из-под горы пластиковых полосок и выдавливает себе на пальцы. Тайга молчит, не протестуя. Только сопит шумно.       Кагами шипит. Мазь холодит кожу, Дайки и сам чувствует.       — Тихо-тихо. Терпи, ковбой.       Аомине растирает круговыми движениями, старясь не давить. Кагами хмыкает над головой. Дайки поднимает взгляд.       — Ты такой заботливый.       Аомине усмехается.       — Заткнись.       Пока улыбка тает на их лицах, Аомине задумывается: и правда. Когда это ещё бывал таким аккуратным.       — Странно, да? — заговаривает Кагами.       Аомине думает: да. Да, странно. Но с другой стороны, почему-то не очень. Кагами обрывает его мысль, продолжая свою:       — Момои теперь будет Куроко. В смысле, тоже Куроко.       Аомине молчит. Он делает вид, что сосредоточен на ожоге. Кагами мнётся, и зовёт как-то неуверенно:       — Аомине?       Дайки вздыхает. Сдаётся позорно быстро и про себя отвешивает подзатыльник — рукой Сацуки, конечно.       — Нет. То есть да, но я же всё равно её «Сацуки» зову.       — А, точно. Ну, мне придётся привыкнуть, — отзывается Кагами. Задумывается ненадолго и хмурится. — Подожди, а как мне её надо будет звать? Куроко? Но они же оба Куроко.       Кагами сводит брови. В голове у него — такой явный мыслительный процесс, что это забавно. Аомине откидывает мазь в коробку, хлопает крышкой и усмехается, поворачиваясь.       — Так почему бы не вывести эти отношения на новый уровень? Имена зачем, а, Кагами?       Кагами открывает было рот, но зависает. Дайки вдруг ощущает, что отдал пас куда-то не туда. На фол тянет, или это такой рисковый шанс на победу — пока непонятно.       Когда Кагами меняется в лице, почти незаметно, Аомине ловит. На секунду к нему возвращается то же странное, скребущее. Странное-странное чувство, что накрыло, когда он увидел Сацуки с кольцом на пальце. Дежавю, — или жамевю? — понапридумывали странных слов, чёрт ногу сломит. За секунды в голове проносится тысяча мыслей, но ни одна из них не находит чёткого имени.       Кагами выглядит серьёзнее. Вместо всего, чего ждал, — мог бы ждать, будь это кто-то другой, — Аомине, он говорит:       — Дайки.       Дайки чувствует, как сердце давится кипятком, и думает: всё.       Попал.       — И? А ты что?       Сацуки подаётся вперёд. На её кухне — новые занавески, маячат пятном жёлтого на краю. Аомине старается не пялиться лишний раз и дует на кофе. Отпивает, пока Сацуки смотрит так, как будто у неё перед глазами происходит Самое Важное Событие. Даже жаль её разочаровывать.       — И ничего, — обрывает Аомине.       Искры в глазах Сацуки утихают. Проблесковым огнями теперь маячит только тряпьё на окне, ну и подставки под чашки эти, пластиковые и дурацкие. Хорошо, у них дома таких нет.       — В смысле? — выпытывает Момои.       Аомине на секунду теряет мысль, а после отрезает:       — В прямом.       Несколько вечностей они держат друг друга на мушке. Аомине, каким бы стоиком не казался, выносит не долго. Когда он отворачивается, Момои откидывается на спинку, запрокидывает голову и издает звук, который чётко говорит «Дай-чан-ты-болван» без слов.       Аомине чешет затылок и хмурит брови. Тем не менее, взглядом встречаться не решается. Почему-то голубые обои и ромбы на них вдруг выглядят гораздо более приветливыми.       — Знаешь что? Я так больше не могу, — заявляет Сацуки, хлопая по столешнице. — Ты такой дурак, Дайки.       Аомине почти вздрагивает. Почти нервно усмехается, почти утирает похолодевшие ладони — почти. Всё это происходит у него в голове, на деле — он прицыкивает и трёт затылок. Но Сацуки наверняка видит его насквозь.       Она редко зовёт его по имени. И совсем не так, как Кагами. Ощущения совсем другие. Как он раньше не замечал?       Момои вздыхает. Аомине решается обернуться, чтобы увидеть, что она немного смягчилась.       — Я и говорю, — тихо говорит она, — дурак ты.       Не думая долго, Аомине соглашается.       Ступеньки заканчиваются быстрее, чем хотелось бы. Аомине стоит на лестничной площадке и смотрит на дверь их квартиры, как на чужую. Вот оно что, жамевю — вспоминает вдруг он. Почему-то голосом Тецу. Он любит так: вклиниться внезапной мыслью в отлаженный поток. Дайки хмыкает, дергая брелок на ключах.       Аомине впервые рассматривает её, ту самую. То есть — по-настоящему. А ведь она — самая обычная. И квартира за ней — как миллионы тысяч других в Токио. Бурое железо, зацарапанный блеск замка. Ручка, которая скрипит ногтями по стеклу, если нажать на неё сильнее, чем нужно. Стена рядом затёрта, потому что сколько раз они возвращались пьяными? — и кто-то ушло смеялся, подпирая бетон, пока второй ронял ключи на плитку.       Дайки усмехается снова. Прямо перед глазами маячат сигнальные огни, так ясно, как будто он, покружив вокруг, собирается, наконец, пикировать. Он чувствует себя таким дураком. Но, наверное, по-другому, чем имела в виду Сацуки.       Воспоминания теплятся и греют, как угли в печке. Вот-вот, и пар пойдёт, потому что держать в себе — всё сложнее. Но когда дверь перед носом распахивается, что делает он?       Аомине смотрит в глаза. Кагами замирает, ждёт терпеливо, хотя Дайки знает: вызов наверняка срочный. Дайки знает, и ещё теперь знает кое-что, что зудит задней мыслью давно, но только он её гонит. Может… хватит?       Но это не игра, — думает он. Штрафной отыграть не получится. Хотелось бы приписать эти слова кому-нибудь — Тецу, Сацуки, кому угодно, неважно. Но только страх этот — его собственный.       Дайки отворачивается.       — Эм, в общем… удачи на смене, — выпаливает Аомине.       Он бросает «привет от Сацуки», хлопает по плечу. Сбегает.       Кагами остаётся за порогом, и Дайки знает — не пойдёт следом, потому что его ждут, а он, мать его, весь такой добросовестный. Аомине залетает в комнату, запирает дверь и не может найти себе место. Секунда — и он на взводе. Как спичка вспыхивает, черкни по коробку, это даже смешно.       Всё-таки менять что-то — чертовски страшно. Особенно, если это «что-то» — уже так чертовски важно.       Аомине засыпает быстро. Это слишком старая, слишком глубоко въевшаяся привычка: спать в выходной, если Кагами нет дома.       Он просыпается, когда за стеной падает — кастрюля, как он обнаруживает позже, зайдя на кухню. Кагами, такой домашний в растянутой футболке, наклоняется следом и бросает на него взгляд. Глаза у него уставшие.       Тайга отворачивается. У Аомине внутри холодеет.       — Эй, — зовёт Дайки. — Привет.       — Извини, — бросает Кагами, водружая посудину на плиту, — разбудил?       Они мнутся. Оба неловко: Тайга, зажигая плиту, Дайки, суетливо пересматривая все свои жизненные решения. Одним большим, небрежным скопом, — понимает он, когда обнаруживает, сколько там, оказывается, накидано всего в кучу.       В конце концов, Кагами оборачивается. И оттого, какую усмешку он из себя выдавливает, у Аомине внутри всё жжётся.       — Чего застыл? Иди, режь цуккини, раз всё равно встал.       Дайки стоит ещё с секунду. Когда сходит, наконец, с места, кажется, что вся его планета сходит с орбиты следом за ним. Неясно, что в этой его планете такого особенного, но он точно знает. Кагами там — не такой.       Они становятся плечом к плечу. Дайки — резать овощи, Кагами — готовить соус. Это так подчёркнуто обычно, что Аомине хочется сплюнуть.       Почему-то пальцы на ногах немеют, когда он заговаривает:       — Слушай, Кагами.       Кагами мычит в ответ. Кагами готов слушать — или не готов, потому что сковорода перед ним плюётся маслом интереснее, чем Дайки режет эти сраные цуккини. Аомине набирает воздуха так, что горло сдавливает. Цепляется взглядом за ту пресловутую кастрюлю, и выдаёт вместо всего того, что успел себе такого клёвого напридумывать:       — Эй, Тайга.       Лопатку Кагами роняет. Правда, всего лишь на тумбочку, перемазывая маслом пластик, но всё равно — неуклюже. Аомине читает в его затылке напряжение, и сам нервно усмехается, и на это — много причин. Потому что это похоже на глупый ромком, их собственный, с ограниченным кастом, потому что все спецэффекты остаются за кадром.       Потому что само по себе это ещё ничего не значит. Кагами это понимает. И он сам — тоже. Поэтому подойдя так близко, отступает раньше, чем что-то серьёзное действительно может произойти.       — Как ожог?       Кагами смотрит в упор. Он плохо скрывает разочарование, — думает Дайки. Так же плохо, наверное, как он разыгрывает интерес, когда Тайга закатывает рукав. И так знает, что всё там прошло давно.       — Если не обращать внимания, проходит само собой.       И правда, — думает Аомине. Эта же мысль юлой тарахтит в голове, когда он позже ворочается в постели.       Совсем как в фильме не получается. Когда коп в фильме ловит огнестрельное и попадает в реанимацию, первое, что он видит, когда открывает глаза — лицо, родное, взволнованное.       Первое, что видит Аомине, он даже разобрать не может. Резкость плывёт, смысл ускользает. На фоне бегают белые пятна, перекрикиваются, или переругиваются — хрен с ними. Жжение где-то внутри заполняет собой все рамки, и выходит за них, и заглатывает целую вселенную. Фон мажет розовым и оранжевым, и светло-голубым, через проём окна или, может, двери, непонятно.       Белое пятно метнулось и застыло рядом. Жжение закололо сбоку и заплыло чёрным.       Когда его переводят в палату, там первая — Сацуки, и ещё кстати Тецу, — конечно, Тецу. Её хлопоты сбивчивы и проходятся одновременно и по мозгам, и как-то мимо. Пока они не выходят, и следом не влетает Кагами.       Выглядит он ужасно. Возможно, даже хуже, чем сам Дайки. Глаза красные, дыхание глубокое. Руки нервные. И форма эта — жёлтая такая, что любую сигналку собой перебьёт.       Тайга заваливается, не глядя, на соседний стул. Жуёт губы. Голос его звенит и ломается одновременно:       — Аомине, не смей, — приказывает он. — Аомине, я...       Да молчи уже, — думает Аомине в этот момент. Бок бьёт по болевым порогам калёным железом, а он все равно садится ровно. Молчи, думает он. И так всё уже ясно.       Дайки перехватывает Тайгу за запястье, когда тот, подскочив, сопит и пытается уложить обратно. Дайки упрямится. Он выворачивается. Заглядывает в глаза. Кагами замирает, и Аомине старается не думать. О том, какой у него взгляд, о том, какой он идиот. Немного о том, на что, наконец, решается. Дайки облизывает потрескавшиеся губы и хрипит:       — Иди сюда.       Тайга замирает. Прямо так, как стоял. В неудобной позе, полусогнутый над громоздкой, выпирающей углами койкой. Он сверлит Дайки взглядом, не решаясь никак толковать его слова, а радужки его мелко-мелко так двигаются, разглядывая лицо. Аомине понимает, что немного — и отключится обратно, перед глазами плывёт. Надо срочно что-то делать.       Он собирается дёрнуть Кагами на себя, правда. И плевать, если этот здоровила завалится сверху и разомнет все болящие бока. Но Тайга, его Тайга, наклоняется вдруг медленно, целует — очень аккуратно. Держится ладонями за спинку кровати, чтобы не давить весом.       Аомине всё-таки отключается. Но кажется, с дурацкой улыбкой. Такая же дурацкая улыбка, отражение его собственной, бредит ему всю дорогу, пока на сознание давят транквилизаторы.       Первым, что делает Аомине, как попадает домой — пьёт кофе, разглядывая лицо Сацуки на фотке. Её улыбка слепит сильнее, чем белый цвет ткани на ней. Улыбка Тецу — чистый резонанс. Не заметить её невозможно.       Аомине ухмыляется. Он отпивает кофе снова и поднимает взгляд. Кагами смотрит укоризненно.       — Что? — фыркает Дайки, пожимает плечами. — Не говорили нельзя.       Кагами качает головой. Выглядит недовольным, но вроде соглашается.       Тайга проходит к столу. Шелестит кульком, возится немного и засовывает хлеб в тостер. Их кухня греет самими стенами, и стол этот паршивый — знакомый такой, и царапина на обоях около выключателя, куда бы она делась? Каждая мелочь сигналит, зазывает, звенит таким напряжением, что Дайки поражается, как раньше удавалось не замечать.       Аомине хмыкает. Не может — да и не хочет, — сдержать улыбку.       Кагами оборачивается. Аомине смотрит в упор. Тайга хмурится, складывая руки на груди.       — Что ещё?       Аомине смотрит. Не уводит взгляд. Не пытается ускользнуть.       Дайки подаётся вперёд, но не заметив, цепляет локтем ложку. Железка соскальзывает с тумбочки. Дайки отворачивается — вернуть упущенное.       Кагами остаётся на месте, забрать гренку. Когда Аомине распрямляется, Кагами как раз подходит вплотную. Дайки наблюдает, не шелохнувшись, как Тайга обходит вокруг. И становится лицом к лицу. Обводит, — думает Дайки. Прямо как раньше. Как ещё в школе было, но с мячом у кольца. Только он и может — вот так.       Аомине наклоняется и тычется губами в чужие. Смазано и как-то мелко, на губах крошки.       Тайга не жалуется. Он облизывает губы и вдруг улыбается:       — Добро пожаловать домой.