Eat me, drink me

Гэвин точно знает, что так не должно быть. Что это попросту ненормально, черт возьми, и неправильно, но у него нет сил и мыслей, как это прекратить. Собственное сердце каждый раз пропускает удар, находит ощущение, будто ты — кролик, прячущийся от хищного зверя в зарослях кустов, дрожащий и беспомощный, хотя называть себя так Рид не любит. Ненавидит. Ненавидит бояться и ждать неизвестности — ты как будто находишься в смертельной ловушке все двадцать четыре часа, ожидая с ужасом, когда она захлопнется, но этот момент все никак не настанет. Поймавший тебя мучитель не отпустит, пока вдоволь не наиграется, и Гэвин каждый раз норовит сбежать, только не получается. Ему отчасти стыдно — потому что он только и делает, что уходит, отворачивается с шипением, однако не принимает удар на себя. Удар сраной взбесившейся жестянки. Ричард нападает не со спины, а в открытую — внезапно и беспощадно. В его эмоции не входит стыд, и он волен делать всё, что ему захочется — он целует, получая удары, и говорит комплименты, заглушая мат. Ричард не говорит, смеётся ли или же придает всему какой-то смысл, вынуждая гадать, но жестокость его издевательств говорит о многом. — Я уже говорил вам, детектив, какая у вас шикарная задница? Шаг, разворот, взгляд глаза в глаза — андроид продолжает бессовестно красиво ухмыляться, а его прохладная рука как бы невзначай задевает ладонь Гэвина. Прикосновение невероятно чувствительное, одно из многих, которые не забываются. Рид отступает в сторону — оказаться вдвоем с RK900 в пустом коридоре участка опасно, и своевременные меры должны хоть как-то помочь. — Проходи, — цедит сквозь зубы. Получается даже вежливо, так, что разительно отличается от поведения Гэвина месяц назад, когда Ричарда только привели в участок. Тот Гэвин был бешеной псиной и разражался ругательствами на андроида по любому поводу, но сейчас коллеги с удивлением замечают тишину, враждебную, но просто держащуюся, идущую от стола Рида. Многие даже рады появлению напарника детектива. Гэвин же проклинает этот день. — Детектив, давайте поговорим. Ведро с гайками вообще границ не знает — подходит слишком близко, прикасается слишком лично и говорит не то, что должно говорить. Как будто с гребаной цепи своей программы сорвалось. RK900 очень хорошо чувствует запахи — может сказать, когда ты курил, а ещё без труда выясняет, когда ты в последний раз с девкой кувыркался, и от этого Гэвину тоже неудобно. Ему не нравится вторжение в свою жизнь. Вторжение этих голубых глаз, этих рук, подхватывающих на любой скользкой дороге, чтобы в очередной раз сказать «осторожнее, детектив». И прикосновения такие, что ясно становится — все это долбаная машина делает не просто так. — О чем нам разговаривать? — Рид интересуется просто из любопытства — что RK900 ему ответить теперь. — У меня есть что вам показать. Весьма интересное. Когда Ричард делает шаг вперёд, Гэвин почти что волевым усилием заставляет себя остаться на месте — он уже привык к этим неким попыткам оставить на себе метку, когда андроид касался его плеч, спины, бёдер. Его ладони такие холодные, что даже сквозь одежду чувствуешь и покрываешься мурашками. — Очень трудно, наверное, выбирать между своими принципами и тем, что приносит удовольствие, да? Ричард не даёт ему уйти из коридора, и Гэвин понимает, что попался. Ему становится не по себе от этой мысли, а ещё сильнее, когда RK900 медленно приближается к нему, улыбаясь. Во взгляде его столько самодовольства, столько злорадства и странного нетерпения, что делается не по себе. — Ты о чем? — прищуривается детектив. Весь мир сужается сейчас до этого сраного коридора, до Ричарда, у которого в его блядски красивых глазах видна торжествующая смешинка, и до Гэвина, который загнан в угол и совсем этому не рад. Мягкие, почти неслышные шаги, словно на кошачьих лапах — RK900 наклоняется к его шее и как будто глубоко вдыхает, прикрыв веки. У жестянок нет лёгких, но они способны чувствовать запахи. — Не знал, что вы любите порно с андроидами, — смеётся Ричард, и резко толкает Гэвина к стене, заставляя приложиться крепко спиной — у него в глазах, в этих маленьких кусочках неба, что-то горячее, расплавленное и жаждущее вырваться наружу. Так сильно, что невозможно долго на это смотреть, и будущий крупный синяк под лопаткой саднит уже сейчас, заставляя Гэвина шипеть и судорожно пытаться дотянуться рукой до ушибленного места. Ричард же, довольный донельзя, что наконец поймал добычу, которую давно выслеживал, своим холодом давит, не даёт сдвинуться с места. Под опущенными его ресницами видны звёзды, эти коварные огоньки, заманивающие в коварную бездну, как сирены корабли. Зверь голоден. — Как ты?.. Впрочем, Гэвину и знать не хочется, потому что сейчас им владеет только страх за себя и ненависть к Ричарду. Ненависть, такая невозможная, пропитанная любовью, тоже невозможной, горькая и сладкая, с привкусом крови из прокушенной в нервозе губы. Да и как рядом с ним может быть по-другому? Гэвина трясёт и будто лихорадит, и пьянит такая близость, и кровь кипит внутри как сумасшедшая, и осознание приходит с ужасом, что грёбаный андроид всё чувствует и обо всем знает. — Приходи сегодня. — Нахуй иди, — срывается с губ машинальное, быстрое, судорожное, дрожащее словно от холода. Но Ричард только улыбается, и улыбка эта означает, что Рида спрашивать никто не будет. Сказали — сделает. — Придёшь. Ушибленное место от толчка, где-то под лопаткой, саднит, отзывается яркой болью и дрожью в ногах, когда чужая ледяная рука отпускает, будто смилостивившись на время. Только тогда напряжённые, горящие лёгкие делают новый вдох, такой нужный сейчас Гэвину, и когда Ричард отворачивается, то исчезает таинственный звездный блеск его глаз, и холодная голубая бездна перестает утягивать детектива в себя. И Гэвин приезжает. Идёт, словно зачарованный, к своей машине, садится за руль и приезжает в указанное ему место. Он думает, что окончательно свихнулся с этой жестянкой, и ещё больше опасается, что она действует на него неправильно. Сближение с Ричардом вызывает боль и удовольствие, ненависть и любовь, он — как нечто далёкое, такое же, как мертвые мерцающие звёзды в его глазах, и его губы, впивающиеся в шею, и зубы, которыми он кусает Гэвина до вскрика, до испуганного, наполненного ужасом и неприязнью взгляда. — Я нашел твою кровь на кухонном ноже. Лизал железо, пока сам не порезался. Тириум-то уж точно не такой вкусный. Эта ироничная мысль кажется далёким отголоском ещё не затуманенного сознания, вспыхивает маленьким ярким угольком и тут же затухает, уступая место всеобщему опьянению, и маленькой комнате, где живёт Ричард, и пятачку лунного света, льющегося через открытое окно, бросающее тень крестовины на пол. Где снаружи стрекочут кузнечики и пахнет барбекю с соседнего двора. Где разбитое стекло на раме, и крупные трещины по всей хрупкой поверхности - острые и опасные, словно облитые бордовой в ночном полумраке краской, на которую Ричард смотрит как на нечто невозможное, облизывая судорожно губы. Его палец подхватывает самую мельчайшую капельку. Гэвин затаивает дыхание — куртка с футболкой на нём бесцеремонно задраны, и где-то под лопаткой течет что-то липкое и горячее. — Чертово ведро с гайками… Ну не может он спокойно наблюдать за тем, как сухой язык Ричарда проходится по кончикам пальцев, и как глаза его, словно голубоватой звёздной пылью припорошенные, вспыхивают каким-то голодным пламенем. «Ему нравится кровь, — думает Гэвин, жмурясь и еле сдерживая крик. — Моя кровь». — Чего ты хочешь взамен? — слышит он над ухом шёпот и замирает, непонимающе заморгав. — Какого хера? За что? — За это… Невозможно не задуматься, когда блядские губы андроида так обхватывают пальцы, покрытые красным. И смотрит, смотрит, сука, как на добычу. Выжидает, когда бы впиться снова в тонкую кожу своими клыками. У Ричарда зубы не такие, как у других андроидов — чуть более острые, словно нарочно так сделанные. — Да посрать мне, что хочешь делай… — шипит Гэвин. — Правда? И снова это царапающее, секундный дискомфорт приносящее ощущение, и дрожь в руках, и желание оттолкнуть, нахуй послать, и ненависть, и расстёгнутые ремни на спущенных брюках… — Она у тебя не сладкая. Я бы вскрыл тебе артерию, чтобы выпить всё это, детектив, но тогда ты умрёшь. — Какая наблюдательность… Наблюдательность у Ричарда действительно есть. А ещё есть руки, лезущие куда не следует, и язык, безошибочно распознающий капля за каплей кровь Гэвина Рида. Первая отрицательная. — Я люблю тебя. «Или мою кровь, черт возьми». — Или твою кровь. Ричарду надоедает кусать в шею, и он перемещается ниже, к груди и соскам — туда, где кожа тоже тонкая-тонкая, и где не видно будет следов, и где вкус крови, кажется, иной. Гэвину больно, но он не позволяет себе закричать, сдерживаемый этим взглядом из-под ресниц, лукавым и темным, с таинственным блеском, пугающим такой властью над ним, над Ридом, который даже Фаулеру подчиняется через силу. — Здесь слаще. Как пунш. «Хочет съесть меня?» — Ебаный хер… Ричард смеётся — губы у него перепачканы алым, как у тех вампиров из дешёвых фильмов ужасов. И когда Гэвина постепенно начинает накрывать, — с каждым укусом и каждым движением сухого языка, собирающего красные ручейки, — RK900 забирается бесстыжей рукой ему в брюки, и тяжёлый, горячий ком где-то в низу живота как будто становится ещё больше. — Долбаный нож… — шепчет железка, надрачивая ему холодной рукой, и смеётся — хрипло, с металлическими нотками истинного своего голоса, открывая рот и демонстрируя мокрый от крови язык. Гэвин чувствует тошноту, чувствует, что задыхается в беспомощном порыве вскинуть бёдра, что не может смотреть на этот красный язык, а особенно на капельку слюны, тянущуюся с самого кончика — такую же красную, горячую и вязкую. — Нахуй иди… — продолжает гнуть своё Рид, и вскрикивает, не выдерживая. Зубы впиваются ему прямо в ключицу. Ричард смеётся — глухо, уткнувшись носом во впадинку, и творит своими пальцами такое, что заставляет Гэвина сжиматься, стонать и трахать чужую руку, по-сумасшедшему, стиснув ногтями синтетическую кожу чужой щеки. — Тебе не следовало резаться тогда… И Гэвин признает, впервые в чем-то соглашается с консервной банкой — да, ему не стоило. Но он сейчас слишком заведён, слишком безумен и слишком покорен, чтобы воспринимать всерьез андроида, получающего кайф от вкуса его крови. И когда он кончает — бурно, оставив на щеке Ричарда злые царапины, забрызгав ему спермой ладонь и рукав, — ему хочется сбежать тотчас же. На ватных ногах, со спущенными штанами, ну и похер — кому какое дело? Но когда он спрыгивает с подоконника, покрытый мурашками и кровавыми следами, словно огненными цветами, и опасно поворачивается спиной к Ричарду, его останавливает маленькая вспышка боли — там, под лопаткой, где он раздавил стекло, рассек, поранился. Гэвин ощущает прикосновение горячего языка — ещё влажного от крови и собственной, его, Рида, слюны. Жар и опьянение не проходят. — Отдай мне всё. Всё. До последнего глотка, до последней капли.