Вечнозелёная

— Магнолия зацвела. — Начало новой жизни. — Она вечнозелёная. Наверное, Вечность — очень долго. — Вечностью может показаться краткий миг. — Тогда это будет самая бессмысленная Вечность. — Если яркость мгновения не сравнится ни с чем, тогда Вечность этого времени будет самая прекрасная. — …А у нас… такая Вечность? — Нет. Наша ещё прекраснее.

***

      Нежный перезвон фурина наполняет комнату, медленно вторгаясь в спящий разум, обволакивая. Успокаивает. Балансируешь на грани сна и реальности, ожидаешь, что победит. Когда начинаешь невольно прислушиваться к тихому гудению кондиционера, понимаешь: сон отошёл. Проходит немного времени, и начинаешь различать тихое тиканье часов на кухне. Большую часть времени они висят больше для декора, чем для дела, особенно тихими ночами, не можешь уснуть из-за них, раздражает. Батарейки из них извлекаются в то же мгновение. Сегодня, впрочем, придает ощущение размеренности. Кажется, они работают со вчерашнего дня?       Тихий шорох постели — ты переворачиваешься на бок, устремляя взгляд васильковых очей на окно. Занавески не задёрнуты, и это позволяет увидеть небо цвета бархатной кожицы спелого персика, с вкраплениями редких облаков. Небесный художник небрежно мазнул лёгкой рукой, но даже так они не уступают по красоте чему-либо другому: все детали его творений, начиная самыми малыми и незначительными, заканчивая грандиозными и поражающими масштабами, совершенны. Талант Творца не имеет равных.       Рука тянется к тумбочке возле кровати, нащупывает телефон, и смотришь на время. Тихий вздох. Случайно заснул днём, проспал весь день. Снова ночью колобродить? Размышления прерывает тихий стук входной двери. Внутри само по себе становится тепло и очень-очень спокойно, когда улавливаешь такой родной аромат леса. Чуя не знает, почему именно лес. Ему просто кажется, что этот запах свежей травы, дерева, чего-то такого ненавязчиво лёгкого, обитает лишь в лесах. Странно? Странно. Но для него больше всего правильно.       Тихие шаги. Ожидаешь. И дожидаешься. Матрац прогибается сзади от веса человека, а руки — о нет, нисколько не чужие, самые родные — обнимают. Поджимаешь губы, норовящие глупо расползтись от уха до уха. Нежный поцелуй в висок делает тщетными все твои усилия, и на лице всё-таки появляется счастливая улыбка. Тепло. — Как провел день, солнышко? — тихо шепчет на ухо Осаму. Ответ, в принципе, не столь необходимый, поэтому альфа оставляет выбор за омегой, отвечать, не отвечать, и утыкается носом в рыжую макушку. Изящный аромат магнолии, смешанный с чем-то таким родным и очень-очень дорогим твоему сердцу, проникает в самую глубь. Жадно вдыхаешь. Сколько бы не насыщал свои лёгкие, всегда мало, мало, мало. Маленькое тельце в кольце рук зашевелилось и поворачивается к тебе лицом. Ещё немного затянутый сонной пеленой взгляд обращается к тебе, и чешуекрылые внутри не просто трепыхают крылышками, а роями устраивают перегонки. Нежная улыбка теперь появляется на твоём лице. — Весь проспал, — рыжеволосый зевает и потягивается, насколько это возможно, когда тебя обнимают. Прижимается ближе и наслаждается тишиной и покоем.       Который, впрочем, нарушается возмущённым идиллией третьим участником.       Чуя ахает и морщится, когда чувствует определённо требовательный толчок в животике. Лёгкий, но очень неожиданный. «Эй, папа, ты весь день проспал, да ещё и лежишь так неудобно! Я кушать хочу!». Омега буквально слышит у себя в голове недовольный детский голосок ещё не рождённого их ребенка. Или просто у него слишком фантазия разошлась. Карие глаза обеспокоенно смотрят. — Наш малыш недоволен своим папочкой, — улыбаешься и находишь ответную улыбку в глазах цвета корицы напротив.       Омега выбирается из объятий и аккуратно поднимается с постели. Дазай встаёт следом, мягко останавливая за руку своего мужа. Голубоглазый бросает непонимающий взгляд. — Наш малыш должен не сомневаться, что его папочка самый лучший, поэтому я собираюсь рассказать ему об этом и подкрепить самыми весомыми аргументами, — шатен весело улыбается и опускается на колени, прижимаясь ухом к животу уже как два года второму господину Дазаю. Чуя долго дулся, что его нынешняя фамилия совершенно не звучит с именем. Дазай Чуя. Ужас какой. Но под нежными поцелуями любящего мужа даже самое холодное и недовольное положением дел сердце омеги растаяло. Правда, спустя год, но растаяло. — И что же ты собираешься ему говорить? — Чуя вздыхает и упирает руки в бока, потому что, вообще-то, когда ты маленький омега ростом всего сто шестьдесят сантиметров, на седьмом месяце беременности довольно тяжело становится со своим животом. И стоять без опоры тоже.

      Чуя никогда вслух не признается, что на самом деле ему очень приятно быть таким маленьким на фоне своего альфы.

      Осаму улыбается и обнимает своё рыжее солнышко. — Я собираюсь ему рассказать, какой ты прекрасный, чудесный, красивый, добрый, а ещё как мило злишься. И умный, и трудолюбивый, а ещё готовишь офигенно и, — маленькая ладошка ложится на губы, прекращая поток речи. Кареглазый не упускает момент и целует руку омеги, наблюдая смущённое лицо. Незаметно выдыхает, ведь Чуя такой прелестный, и смотреть спокойно на его мордашку невозможно. Очаровательный. — Значит, милый, когда злюсь, да? — излом тонких бровей, когда будущий папа хмурится, выглядит по-детски невинно, или это только Осаму так думает. Шатен тихо смеётся, поднимаясь с пола, и целует в лоб надувшегося парня, рукой скользя по щеке того. — Это всё, что ты услышал из моих комплиментов тебе? — наигранно-обиженно произносишь и наклоняешься, накрывая пухлые губы своего мужа в долгожданном за весь день поцелуе. Обнимаешь за талию и осторожно прижимаешь к себе, стараясь не доставить некомфортных ощущений своим двум чудесным малышам. Один из них, который рыжий, и в глазах чьих можно утонуть и задохнуться под толщей воды, всегда жутко возмущался, если его так называли, поэтому Осаму тихонечко его так величает. За глаза. Про себя. От греха встречи ближайшей тяжёлой вещи с его головой подальше.       Поцелуй долгий и очень чувственный. Никакой страсти, только всеобъемлющая нежность. Ты приподнимаешься на мысочки и закидываешь руки на шею своего любимого, сцепляя ладошки, и это так смущает, честно говоря. Первый отстраняешься, когда воздуха уже катастрофически не хватает, и глубоко вздыхаешь, насыщая лёгкие кислородом. Кажется, вы о чём-то говорили до этого? Никак не можешь вспомнить, а такие приятные объятия мужа не способствуют дальнейшему размышлению об этой теме.       Осаму приобнимает за плечи омегу и тянет в сторону кухни, размышляя о чем-то таком глупом и детском, наивном, но отчего-то таком правильном.       Последние мгновения заката прекрасны в своей красоте. Джеральдин, шафран, дымчатая роза, золото — всех красок не пересчитать, до того разнообразна небесная палитра. Стоит только последнему лучику скользнуть по земле, стоит только солнцу исчезнуть за горизонтом — ночь владычица заявляет права на свои владения. Но летом она совсем юная, ещё не набрала силы, поэтому небосвод окрашивается стальным голубым, а на краю горизонта мерцает отголосок света. Он, дымчато-белый, словно напоминает о себе, успокаивает, «я ещё вернусь». Ночная прохлада постепенно накрывает город, давая отдохнуть от дневной жары. Кондиционер уже затих.       Окна открыты, и это позволяет слышать звуки с улицы. Издалека слышится детский смех, очень тихо, но различимо. Где-то собака залаяла, и это тоже что-то значит для неё. Она тоже кому-то пытается донести свои мысли, и, возможно, в отчаянии, что люди её не понимают. Звонок велосипеда — припозднившийся подросток возвращается домой, или просто любитель ночи выехал на прогулку. Вариантов, на самом деле, так много, но все из надуманных тобой могут оказаться в корне неверными. Чуя думает, что где-то на свете, возможно, гуляет по парку влюбленная пара. Чуя думает о тех людях, что прямо сейчас, в этот самый миг, рождаются и умирают, плачут и смеются, радуются и злятся. Он их не знает, но отчего-то думает о них. Глупо, наверное. «Но, пожалуй, — думает он, — маленькие глупости имеют место быть в жизни даже самого серьезного человека.»       Свет приглушён до минимума, тишина прерывается лишь тихими разговорами ни о чём. И это кажется таким правильным, самым подходящим. Осаму наблюдает за голубоглазым омегой, что так сосредоточенно смотрит на свой таяки в руках, и в голове проскальзывает мысль, что они ментально общаются. Фантазия живо рисует, как мягкий тёплый пирожок слезливым голосочком умоляет не есть его, у него ещё много братьев и сестер осталось на свете, и вообще, они так чудно жили вместе в одной коробке в одном магазине, а потом настал страшный день разлуки, и… Альфа моргает, прогоняя из своей головы такие сумасшедшие фантазии. «Что за… Чертовщина. Придет же ещё в голову такое.»       Когда большая стрелка часов дёргается в сторону двенадцати, а короткая дрожит где-то на десяти, ты предлагаешь пойти обратно в комнату. Тебе улыбаются и, соглашаясь, кивают, а ты думаешь, что не против хоть всю ночь провести на кухне, только наблюдать это выражение лица на его милом личике. Отправляешь его сначала в ванную, а сам остаёшься прибрать всё за вами. Время летит быстро, и когда ты уже сам после всех дел проходишь в комнату, легко удивляешься, что уже как пятнадцать минут за полночь. Находишь Чую смотрящим в окно.       Глаза омеги в темноте кажутся смальтовыми, и от того ещё более прекрасными. Огненные волосы сейчас цвета жжёной умбры во тьме и подсвечены светом с улицы. Бледная кожа отражает свет и выглядит ещё идеальнее, ещё более очаровывающе. Дазай думает, что его муж не сравнится с самыми великими шедеврами и творениями человечества, потому что его Чуя ещё красивее. Возможно, другие обвинят его за это слепое восхваление человека, но для шатена всё в голубоглазом самое идеальное. Иначе считать он не видит повода.       Чуя кладёт голову на сложенные руки, и глаза становятся ещё темнее. Ультрамариновыми. Взгляд устремлён на дерево во дворе. — Легенда о магнолии красивая и трагичная, — тихие слова зависают в воздухе. Цветы уже давно отцвели, но ты будто видишь их, нежно-розовые, цветочно-белые, среди листьев. В мыслях крутятся строки стихотворения. Откуда ты его знаешь — непонятно. Просто знаешь.

В цветок бумажный жизнь входила. От капли крови девушки одной, Так Кейко выбор свой боготворила. Когда магнолия цветёт, И дева цвет ее увидит. Пора замужества придёт. Так, как поверье древнее предвидит.

— Легенда действительно красивая, — фраза исходит от твоего собеседника и ты ожидаешь, что же последует дальше. — Но также она в очередной раз доказывает странность людской природы.       Выдыхаешь. Люди, они… Действительно странные. Усмехаешься. И ты один из них. Тоже странный. Вздрагиваешь от внезапного поцелуя в висок. Расслабляешься, подаваясь назад в объятия. Счастье для каждого выглядит по-разному. Ты думаешь, что своё счастье не променяешь ни на какие мирские блага.       Размеренный ход часов. Лёгкие порыва ветерка из окна. Крепкие, но нежные объятия. Это так правильно. Так… по-настоящему. Глаза устало прикрываются, и разум потихоньку абстрагируется от внешних звуков.       Звёзды, невольные наблюдатели, заглянут в окно и увидят, как два счастливых человека сидят обнявшись около окна. Даже третий, ещё не появившийся член семьи, не беспокоит их покой. Одно дыхание на всех.       Когда глаза уже слипаются совсем, тихо трогаешь за плечо успевшего заснуть Чую. Тот мыкает что-то непонятное и только удобнее устраивается. Улыбаешься. Аккуратно поднимаешься, стараясь не разбудить, вместе с рыжиком на руках. Укладываешь на постель и накрываешь одеялом, устраиваясь рядом. Сон всё больше одолевает.       Человеческая жизнь состоит из мгновений, самых разных. Хороших, плохих, дорогих сердцу и невозможных вспомнить из-за их незначительности. И прямо сейчас, когда ты утыкаешься в рыжую макушку, обнимаешь его за талию и чувствуешь под руками круглый живот, ты понимаешь: эта обычная повседневная ситуация — самая очаровательная и бесценная в своей простоте. Ведь всё гениальное просто.