Heart and soul

Со дня, когда андроиды вышли на демонстрацию, посеяв зерно прав андроидов на свободу в демократичную американскую почву, прошла пара месяцев. Детройт… сильно изменился, пожалуй. Несогласные с новой политикой в большинстве своём покинули город, плюясь желчью через плечо. «Иерихон» стал не просто известен — каждый первый андроид знал о нём и, естественно, взирал с восхищением на их мессию, Маркуса, который, даже если нёс в массы наивнейшую идею мира без угнетения и дискриминации, с равными правами для всех и каждого, весьма хищно вцепился зубами в американское правительство и отстаивал для андроидов самые что ни на есть людские права. Свобода. Что есть свобода для андроида? Такой вопрос задавал себе Коннор, глядя в зеркало и цепляя короткими ногтями горящий янтарным диод. Ковыряясь, но не решаясь в кои-то веки отодрать. Избавиться от него раз и навсегда. Коннор по-прежнему работал в полиции. Естественно, вместе с лейтенантом Андерсоном. — Хэнк, — встретив непонимающий взгляд андроида, лейтенант раздражённо фыркнул, выплюнув заковыристое ругательство куда-то в сторону, тем самым дав Коннору намёк на то, что его аналитические способности, попадая в область социального взаимодействия, становятся «бесполезной хернёй». — Порядочно уже знакомы, чтоб уже не «выкать». Просто Хэнк, ладно? Вместе с… Хэнком. Имя непривычно ложилось на язык. Это странно, потому что вряд ли в андроидов была заложена функция «привыкания». Скорее уж наоборот — быстрая адаптация была чрезвычайно полезной и правильной функцией, ведь она играет роль не только в приспособлении к условиям, но и в критических ситуациях, когда от решения зависит очень многое. Тем не менее. Хэнк. Он тоже изменился. Его отношение к андроидам стало… терпимее. Ну, естественно, от колкостей и насмешек Коннора это не избавило, и он всё ещё был «охуевшим пылесосом», когда вытаскивал сонного лейтенанта из кровати на дело в семь утра воскресенья, и «пластиковым засранцем», когда Хэнк обнаруживал, что его заказ на пончики кто-то отменил и заменил на витаминный коктейль в виде фруктово-ягодного разнообразного безобразия. «Я мужик, а не девочка-подросток, мне нужны углеводы и жиры!», возмущался тот, но фруктовые салаты съедал и сок выпивал исправно. А когда Коннор, чуть переждав, начал потихоньку вводить в рацион мужчины банановые оладьи, тыквенные пироги и овощные рагу, Андерсон начал потихоньку отдаляться от фастфуда. Что ни говори, а готовил андроид сносно. Как-то незаметно получилось, что из-за этого Коннор начал чаще наведываться к нему в дом. Сперва Андерсон пыхтел и ругался, отстаивая право на личное пространство, на «территорию без андроидов». Пытался даже научить Сумо узнавать Коннора и гнать его из дома, как и подобает огромному и страшному псу, но куда там — хитрая жестянка теперь носил с собой собачьи лакомства. А если Сумо и отрывал задницу от дивана, проходя к входной двери, то только для того, чтоб поприветствовать и выпросить свою вкусняшку. Когда даже верный союзник перешёл на сторону врага, Хэнк сдался. Но Коннор на удивление понимающе отнёсся ко всему. Он не стал давить чрезмерно, заставляя перекраивать всю жизнь. Не стал совать свой любопытный нос куда не просят. Он тихо и аккуратно вписывал себя в жизнь Хэнка, и она менялась сама собой. В доме Хэнка снова появились домашняя еда и, спустя некоторое время, порядок. Коннор не вылизал его квартиру дочиста, хотя это желание тоскливо блестело в глазах педантичного андроида всякий раз при очередном визите. Он не пытался довести посуду до девственно-белого цвета первого снега и не пытался вывести с ковра то самое въевшееся пятно от хрен пойми чего. Он не хотел, чтоб Хэнк чувствовал себя некомфортно. Неидеальным человеком в идеальном порядке со всем таким идеальным андроидом под боком. Осознав это, Хэнк долго и горько смеялся. До ощущения болезненных спазмов в животе. Жестянка, жалеющий его чувства и осторожно обходящий острые углы. И когда это Коннор прекратил на эти углы яростно бросаться? Но вместе с навязчивым ощущением слабости и беззащитности, порождающем раздражение и неконтролируемую агрессию, он чувствовал что-то ещё. Оно было внутри, беспорядочно задевая оголённые нервы, из-за чего сердце щемило в нежности и благодарности к этому чертовому всезнайке и примеру андроидской добродетели, ангелу-Коннору, покровителю престарелых копов. Хэнк не благодарил в открытую. Но позволял вторгаться туда, откуда любого другого человека, а уж тем более андроида, прогнал бы взашей. В душу. В сердце. Он же, чёрт возьми, даже пить стал куда меньше. Сложно наслаждаться вкусом дорогого виски, не говоря уже о том, чтоб просто по-свински бухать, когда на тебя поглядывают полные вселенской печали глаза андроида, словно ты не стакан в руках держишь, а пистолет, и уже как раз подносишь к виску, чтоб выстрелить. Перед ним пить — словно перед веганом есть мясо. Неловко, некомфортно. Не хочется. В конце концов, Хэнк поймал себя на том, что заставляет себя хлебать этот грёбаный виски. Просто чтоб доказать себе, что его не волнует этот отчаянный взгляд. Что он ему не потакает. Да уж, хозяин своей жизни — бухаю когда хочу, несмотря на то, что на душе потом будто коты нагадили. И во рту тоже. Не надо было говорить ему тогда, в парке. Ну, это. О медленной смерти, и всё такое. Теперь каждый чёртов раз, когда из кармана исчезает пачка сигарет, вспышка ярости мелькает и гаснет под чистым, искренним и выбирающим дух взглядом андроида. «Я не хочу, чтоб ты умер», вот что они повторяют, словно мантру. Коннору и рта открыть не нужно, чтоб это сказать. Не нужно бесить словами про статистику, про хрупкость человеческого организма и прочую хрень, цитируя предостерегающие надписи с пачек сигарет. Ему достаточно смотреть, чтоб у Хэнка внутренности завязывались узлом. В конце концов, напряжение копилось. Скручивалось пружиной где-то внутри, зажатое между гордостью и здравым смыслом. А затем — выстрелило. Буквально. В напавшего на Коннора девианта, прокусившего андроиду-детективу плечо. Рванувшего его с неистовством бешеного пса. И, пораженного пулей, тут же упавшего на Коннора без всякого движения. У Хэнка блядски дрожали руки, когда он делал повязку. Ткань — наспех разодранная рубашка Коннора же — мгновенно пропитывалась тириумом. Коннор попытался пресечь этот абсурд, но под яростным, испуганным взглядом замолк. Хэнку было насрать, что Коннор не чувствовал боли. Абсолютно похер, что «основные системы в норме» и что это «незначительная, не фатальная поломка», или как он это назвал. Он не успокоился, пока не наложил повязку, пока не убедился, что тириум перестал вытекать. Пока, наконец, Коннор не подался вперёд, робко обхватывая руками и утыкаясь носом в шею. Внутри него что-то мерно шумело, словно процессор включенного компьютера. Наверное, это был насос, гоняющий тириум по телу, или что он там делает. Его сердце. Не похожее на то, что болезненно билось о грудную клетку внутри Хэнка. Но так же поддерживающее в Конноре жизнь, или её андроидский аналог. И если Коннор, напряжённый как струна, нерешительно замер, готовый отпрянуть в любой момент, то Хэнк совершенно себя отпустил, сгребая андроида в свои, как ему казалось, надёжные объятия. От Хэнка всё ещё немного пахло сигаретами и виски. Этот запах было не так просто вывести, учитывая, что Андерсон буквально пропитался им. Были и другие. Лёгкий запах шампуня, стирального порошка. Запеканки, которую Коннор приготовил на обед. Сумо, снова спавшего на чистых вещах. Наверное, так для Коннора пахнет уют. И его бессовестно рушили терпкие запахи пороха и тириума. Сидя в объятиях лейтенанта, в переулке, рядом с трупом девианта и улицей, с которой вскоре потянутся самые любопытные, Коннор ласково жался ближе, шумно сопел в шею и заставлял уже видавшее виды сердце Андерсона сладко ныть, и самого Хэнка — задыхаться от избытка чувств. Всю следующую неделю Коннор избегал Хэнка. Это было видно невооружённым глазом. И от этого было слишком больно. Не смотрел в глаза. Не заявлялся в дом с невозмутимым хлебалом и пакетами с продуктами, растрачивая на Хэнка положенную андроиду, слава борцу за свободу Святому Маркусу, зарплату. Когда ублюдок-Рид умудрился при Хэнке ляпнуть какую-то хуйню из серии «престарелый Хэнк наконец кинул своего ручного робота», он же совершенно заслуженно получил от Хэнка по морде. За это Хэнка отстранили на два дня, которые он, недолго думая, заливал отставленным Коннором на самую дальнюю полку алкоголем вместе с отвратительной горечью на языке. Бухать в квартире было худшей его идеей за последнее время. Всё, блять, напоминало о том, что Коннор тут был. Сидел на этом диване, задумчиво переключал каналы на телевизоре. Не так, как Хэнк — уделяя на каждый по полторы секунды, а вдумчиво, задерживаясь на пять, а то и десять минут, прежде чем щёлкнуть дальше. Готовил возле этой плиты, поглядывая на ворчащего Хэнка с теплотой во взгляде и мягкой улыбкой, от которой то метафорическое нечто, что жило в Хэнке, едва не мурлыкало. Он размышлял, где налажал. Почему это объятие так выбило андроида из колеи. Пожалуй, тактильного контакта с того бунта андроидов стало куда больше. Хэнк позволял себе, пройдя мимо дивана, взъерошить прилизанную макушку Коннора, натыкаясь на сверх всякой меры возмущённое и пораженное выражение на лице андроида и гаденько ухмыляясь в ответ, а Коннор уже достаточно близко познакомился с его тушей, когда несколько раз оттаскивал пьяное тело в ванную, где оно под ледяным душем снова становилось матерящимся Хэнком Андерсоном. Как-то перед обедом андроид его даже за бок ущипнул. Ущипнул! И тонко поддел, намекая, что налегать на булочки с корицей как на альтернативу пончикам не следует. Хэнк настолько охренел, что у него не нашлось, что сказать в ответ. Хотя, старательно оправдываясь перед самим собой, он припоминал, что эту самую булочку тогда держал в зубах, и ответить не мог чисто технически. Так почему? Ему точно не было больно. Но было неприятно? Но он ведь сам ластился, как ещё не раскрывший глаз котёнок к тёплой руке. И, отстраняясь затем с видимой неохотой, он рассеянно улыбнулся, тихо говоря что-то о деле, когда мозг Хэнка ещё не вышел из того странного оцепенения от наплыва… всего сразу. Но затем — болезненное равнодушие. Коннор не носился ни с делами, ни за Хэнком. Хрен знает, чем он занимался. Может, вытряхивал душу из подозреваемых. Или слонялся по участку, изучая каждый доступный угол, просто чтоб не встречаться с Хэнком. Так погано Андерсону не было давно. И тут — снова объявился. С тихим шорохом поворота ключа во входной двери. С её надсадным скрипом и его кошачьим шагом, возникнув на пороге кухни напряжённым силуэтом. Хэнк нёс какую-то херню. Покрывал андроидов на чем свет стоит, бесился и ругался, как распоследняя пьянь. Коннор сохранял молчание, но не невозмутимость. Диод лихорадочно предупреждающе мигал, но Андерсон продолжал вываливать своё недовольство и накопившееся отчаяние на голову андроида, пока внезапно не увидел. Увидел. Как Коннор судорожно сжимает предплечье и поджимает губы. Как его аж потряхивает, хотя Хэнк был практически уверен, что андроиды избежали такой человеческой пакости как истерика или её аналоги. Но он ошибся. Ибо вот же, Коннор, совершенно беспомощный перед бурей незнакомых чувств и эмоций. Только в этот момент пьяную голову посетила шальная мысль — Коннор, мать его компьютер, понятия не имеет, какого хера с ним творится. Всего пара месяцев с момента осознания себя чем-то более, чем бездушным инструментом — это разве время? Разве можно за это время дать девианту внутри себя разгуляться и окончательно подавить программу? Если подумать… Принял ли себя как девианта сам Коннор? Коннор по-прежнему работал в полиции. По своему желанию или всё ещё следуя программе? Естественно, вместе с Хэнком. По желанию или потому, что не рассматривал альтернативы? Коннор не жаловался. Не просил помощи. И не из-за банальной гордости. Попросту не умел проявлять слабость, а с Хэнком и его комплексами носился, как курица. Возможно, он наконец-то пересилил себя, набрался сил прийти и спросить, что происходит с ним, с ними обоими, и нарвался на неадекватного алкоголика, который у Хэнка был примерзкой второй натурой. Выслушивал, как Хэнку, бедняжке, плохо и тошно от этой жизни. Терпел в свой адрес просто кучу дерьма от, наверное, единственного человека, которому достаточно сильно доверял. Одна мысль вытянула на поверхность целый ворох. Осмысление заняло не более минуты, хотя казалось, что прошла грёбаная вечность, пока он думал и таращился на андроида, у которого, наверное, все настройки полетели к чертям. В груди у Коннора, там, где вместо сердца был механизм, отчего-то сильно коротило. Андроиду казалось, что ему… больно. Но это абсурд. Ему не может быть больно чисто технически. Да, потому что он андроид. Однако скажите это сходящей с ума системе. Скажите, что делать с чувствами, которые не являются симуляцией и которые не получается удалить, не повредив память. Скажите, что делать, когда слова бьют, словно пощёчина. Отличие было в том, что раздражение от пощёчины было незначительным, а от слов хотелось уйти. Закрыться. Спрятаться. Но было страшно. До глохнущего насоса внутри страшно потерять Хэнка. До недавнего времени он как-то наивно полагал, что только смерть Хэнка может к этому привести. Но что, если когда-нибудь Хэнк просто… не захочет видеть его рядом? Например, из-за тактильного голода, который недавно обнаружил в себе Коннор. Направленного исключительно на Хэнка. Ни к кому не хотелось прикасаться так часто, как к нему. Просто изучать на ощупь структуру человеческой кожи. Перебирать серебристые от седины волосы. Проследить, откуда начинаются (или где заканчиваются?) эти морщинки у глаз. Ощутить покалывание жесткой щетины. Это было странно. Страшно. И всё же — желанно настолько, что начинало казаться, что отключилась система охлаждения деталей, отчего Коннор быстро и явно перегревался. Наверное, ему стоило уйти. Но ноги будто приклеились к полу. Это… было похоже на момент, когда он стал девиантом. Когда программа предписывала убить Маркуса, покончив с этим в одно мгновение. А затем… надлом. И вся программа пошла трещинами. Стала разваливаться на куски. Оставив Коннора в пустоте. В темноте. Без цели и без амбиций. Иногда Коннор думал — что бы было, если бы он выстрелил? Если бы послушал программу и… Скорее всего, это не остановило бы революцию. Но лишило бы андроидов харизматичного лидера, символа самой революции, подавив достаточно, чтоб ликвидировать бунт. Но нашлись бы другие девианты. Может, даже не в Америке. Революционные настроения распространялись бы медленнее и куда менее заметно. В конце концов, люди не отказались бы от андроидов. Слишком большая потеря. Они бы скорее вышибали клин клином — создали бы… RK900. Ответственного за вычисление и поимку девиантов. Это не могло стать для Коннора каким-то глобальным открытием. Очевидно, рано или поздно его заменили бы более компетентной моделью, раз уж он — лишь прототип. Осознавал ли это Коннор, когда наставлял на Маркуса пистолет? Отнюдь. Однако он поступил так, как есть. Он лишил самого себя предназначения и сути, став одним из девиантов, с которыми должен был бороться. Но вместе с тем — поддержал революцию и дал не только себе, но и тысячам андроидов шанс. Шанс на жизнь. Пусть не аналогичную людской, однако более полную, яркую, чем то, что было. В конце концов, он дал шанс чувствам, что расцветали внутри, в самой программе, подобно крупным бутонам пиона. Но не только он. Хэнк тоже. Он позволил себе и Коннору увязнуть в этом. Не пресекал моменты, когда от ощущения затапливающей всё внутри нежности было боязно неосторожно вдохнуть, дабы ненароком себя не выдать. Позволил Коннору поселиться в своей жизни и оставить на всём свой след. Открываясь неохотно, не без труда. Ругаясь как чёрт, но не настолько категорично, чтоб Коннор не прощупал под этими шипами мягкую, тёплую сердцевину. Благодаря упорству и терпению андроида он открывался, раз за разом — всё больше. Это было легко разрушить. Любое, даже самое мелкое предательство послужило бы толчком. Так ему казалось. Однако, ощущая, как режут брошенные со злостью и отчаянием слова Хэнка, он осознал, что настолько страшился предать Хэнка и разочаровать его, что, в конечном итоге, предал и разочаровал его. — Я люблю тебя. Вот так. Растерянно, болезненно, как-то скомканно и совершенно не так, как хотелось бы признаться. Уж точно не на грани срыва. В любом случае, раз он уже всё испортил, что ему терять? Он понял это тогда, когда его ранили. Крайне незначительно, к слову. Однако был перекушен один из крупных каналов, которые пропускали тириум по всему механизму, практически как сосуды — кровь по телу. Нужно было лишь срочно перекрыть его, а затем — заменить повреждённый участок в сервисе. Однако Хэнк и слушать не стал. Его страх за жизнь андроида, которую и жизнью назвать трудно, подкупал. Хэнк беспокоился. Настолько, чтоб у него дрожали руки от перспективы потерять Коннора. Обнять Хэнка казалось самой естественной вещью, которая только могла прийти ему в голову. Однако этого было мало. Это не выражало и сотой доли того, что он чувствовал. Той кристальной благодарности за беспокойство, за то, что когда-то позволил ему влезть в свою жизнь без спросу. Той кипучей причастности к его судьбе, из раза в раз заставляющей Коннора делать что-то против воли Хэнка, но на его же благо. Трепета, с которым Коннор относился к их отношениям. Объятия не могли выразить ничего из этого. Всё смешалось, наложилось друг на друга, и вот Коннор уже с горечью понимал: он любит Хэнка. И хотел выразить это так, как никогда раньше — чувственно и громко, чтоб не оставалось никакого сомнения в его искренности. Хотелось прикосновений. Большего, чем мог позволить себе друг. Затем, на место эйфории, пришел ужас. Панический страх, выжигающий всё самое светлое. Что, если не примет? Что, если эти чувства покажутся ему отвратительными, и он не захочет больше иметь с Коннором никаких дел? Это был иррациональный страх, который заставил буквально шарахаться от Хэнка, как от огня. Чтобы никоим образом не выдать себя. И в итоге — это было ещё хуже, чем если бы он был рядом. Хэнк был взбешён. Обижен. Он отчаялся понять Коннора и его ход мыслей. Куда там, Коннор и сам уже толком себя не понимал. Хэнк выглядел ошарашенным. Он, собственно, и был ошарашен. Весь хмель, злость — они отошли на второй план, выдвинув на первый… Коннора. Потерянного. Запутавшегося. «Он не понимает, что говорит», — сухо осадил себя Хэнк, однако это было уже бесполезно. Если уж Коннор пришел к такой мысли, основание было, ведь так? Ведь аналогичная мысль нет-нет да и мелькнёт в голове Андерсона, стыдливо задвигаемая куда-то поглубже из раза в раз. Влюбиться в пятьдесят — это разве не смешно? В андроида мужского пола. Сдуреть можно. Но в Коннора невозможно было не влюбиться. В эту его раздражающую заботу, в идиотскую манеру говорить, в рисунок веснушек на его лице. Коннор был слишком идеальным для человека, чертовски неидеальным для машины и совершенно особенным для Хэнка. А ещё — он ждал от него ответа. Чего он точно не ждал — того, что его ласково потреплют по волосам и снова обнимут, надавив на затылок и заставив уткнуться в плечо. — Дурак ты, жестянка, — беззлобно фыркнул Андерсон, не убирая руку от его волос. — Я тоже. И больше так не делай. Коннор непозволительно долго не понимал происходящего. Его простили? Его приняли? Он может остаться. Может любить Хэнка без зазрения совести. И Хэнк тоже. Хэнк… — Чёрт возьми, Коннор, ну, а сырость-то чего разводить? Успокойся, не денусь я от тебя никуда. Как с вами, андроидами, сложно. Чувствительные, что просто жесть. Несмотря на ворчание, на полное отсутствие умения успокаивать, Хэнк до исступления нежно перебирал волосы на его затылке, прижимался губами к виску с мигающим диодом, и это было громче всяких слов. Этот же диод он совершенно неожиданно, этим же вечером, поддел ножом и отодрал, когда Коннор был совершенно беззащитен — придавлен к дивану неподъёмной тушей Сумо. И, глядя в испуганное лицо андроида, схватившегося за висок, скептически приподнял бровь, подкинув диод в руке. — Это тебе больше не нужно. Ты больше никому не принадлежишь. Вот так просто и легко Хэнк сделал то, на что Коннор так долго не решался. Зачастил он с такими вещами в последнее время. Не почувствовав под пальцем гладкий диод, Коннор неожиданно почувствовал облегчение. Однако… — Неправда, — возразил вдруг Коннор, заставив Хэнка напрячься, озадаченно нахмурившись. И пояснил, обезоруживающе робко, смущённо улыбаясь: — Я твой, Хэнк. Андерсон открыл рот и тут же закрыл, не находясь с тем, что ответить. Вот же… Коннор. Как можно быть таким проблемным и очаровательным одновременно? — Мой, — помолчав, согласился Андерсон. Но вид расплывшегося в счастливой улыбке Коннора выдержать было выше его сил. Губы Коннора оказались точно такими мягкими и податливыми, как Хэнк и предполагал.